Work Text:
Оруженосец стоял посреди палатки, расправив плечи и вскинув подбородок. Упрямый взгляд был устремлен куда-то поверх макушки Рокэ, и он не сомневался — гордый представитель рода Окделл сейчас представляет себя святым Аланом на эшафоте, не меньше.
Когда не то совет, не то попойка подошла к концу и все разошлись (последним уходил Эмиль, глянувший сначала внимательно на Ричарда, а потом — вопросительно — на Рокэ, и это было почти оскорбительно, не думал ли он, что дурного оруженосца собираются наказывать за побег?), Рокэ приказал Ричарду остаться.
Тот, конечно же, подумал про наказание, и теперь сжимал кулаки и кусал губы, готовясь не то к десятку плетей, не то к разжалованию…
Рокэ потёр пальцами переносицу. Боль покалывала тонкими иголочкам виски, беззвучно нашёптывая обещание в любую минуту нахлынуть волной тошноты и сжать голову раскалённым обручем.
— Что ж, юноша, должен признаться: ваша мудрость стала для меня глотком ключевой воды посреди жаркой пустыни. Умчись вы в степь без Соны, отыскать вас полковнику Коннеру было бы куда сложней… И стрела бириссцев нашла бы вас куда раньше.
— Они не стали бы в меня стрелять, — с непоколебимой уверенностью отозвался оруженосец.
— Любой барс сейчас будет счастлив объявить ворона своим трофеем.
— Я бы не был!.. Им. Мне не нравится оборачиваться!
— Неужто вам так претит чудесный дар Создателя, полученный на столь малый срок, всего три года?
Вся злость, до этого полыхающая в глазах Ричарда, исчезла. Даже выпрямленная до хруста спина чуть сгорбилась.
— Будто вы не знаете… Будто бы не слышали, что про меня говорят...
***
— Герцог Окделл приносит присягу!
Неодобрительные взгляды жгли кожу, будто солнце летнего полдня в Агирнэ: горизонт тонет в подрагивающей дымке, каждый вдох — через силу, так мало воздуха и так он раскален, и даже спасительная тень не дает чувства прохлады.
Оллария, к счастью, была пропитана до самых своих древних тоннелей и подвалов весенними дождями.
Протянув ладонь для поцелуя, Рокэ встряхнул волосами и улыбнулся, беспечно и широко; его будущий оруженосец этого не заметил, сосредоточенно склонившись к его руке.
Было любопытно, как это будет; порой Рокэ слышал чужие разговоры о церемонии, но для всех она будто бы была разной. Что же — ещё пара минут, и он узнает всё сам.
У его — уже почти — оруженосца были горячие пальцы и сухие губы. Он коснулся ладони Рокэ едва ощутимо, будто крыло бабочки задело кожу, а затем вскинул глаза, злые и растерянные. И немного испуганные.
— Первый маршал Талига слышал твою клятву и принял её.
На левой руке Окделла, на самой границе плотного манжета унарской куртки и голой кожи, вспыхнула золотистая линия, оборачивающаяся сейчас вокруг запястья тонким браслетом. Рокэ показалось, что он ещё помнит, каким он был — едва-едва теплым, почти неощутимым.
Всё заняло одно мгновение.
Мир словно подернулся рябью раскаленных пустынь, один взмах ресниц — и на ступенях галереи вместо герцога Окделла уже нахохлился комком черных перьев крупный ворон. Он взмахнул крыльями и каркнул, зло и растеряно. На его левой лапе поблескивал золотой браслет.
Рядом тихо усмехнулся, наконец проявив хоть какой-то интерес к церемонии, Его Величество.
— Вижу, Рокэ, ваш герб воплотился… самым необычным способом.
— Всё ещё не так интересно, как представление, устроенное оруженосцем господина коменданта, — уголком рта отозвался Рокэ, а затем протянул руку к нахохлившемуся ворону.
— Прошу, Ричард.
До конца церемонии оставался едва ли десяток минут, а после оруженосцам будет позволено обратиться обратно, но это время лучше провести не на ступенях. Рокэ надеялся, что Ричард это осознает сейчас; он смутно помнил о том, каким безумным видится мир в первые мгновение после клятвы. Для него все стало черно-белым в тот момент, а запахов — резких и странных, незнакомых и раздражающих, было слишком много.
Ворон оказался на удивление легким. Цепкие когти сомкнулись вокруг руки, круглые и поблескивающие, словно маленькие камни, глаза растерянно моргали.
Впрочем, оруженосцу господина коменданта, топчущему черно-белые камни у подножия галереи в облике гнедого жеребца, вряд ли было спокойней. Или самому младшему Савиньяку, почти невидимому возле кресла своего монсеньора, но наверняка недовольно свернувшемуся сейчас в колючий шар.
***
Рокэ усмехнулся. Он знал, как шутят про его оруженосца, а ещё прекрасно знал, кто стоит за этими слухами и сплетнями про «вепря в птичьих перьях». Жаль только, что до этого гуся в человеческих перьях было пока невозможно добраться. Но все ошибаются рано или поздно, даже хитроумные кансильеры.
— Разумеется, слышал. Оборачивайтесь. Вы так отчаянно жаждете наказания за свой побег, что я не могу вам отказать: следующие три дня извольте обходиться без человеческого облика. Ночевать будете тут — не отпускать же вас к порученцам.
Вскинув подбородок, Ричард скрестил руки на груди — и не шелохнулся.
Рокэ выждал с десяток секунд, поднялся и, отойдя к винному сундуку, пробежал взглядам по бутылкам — ночь предстояла долгая. За спиной было тихо, и не бежала по левому запястью едва ощутимая теплая дрожь — там, где у оруженосца был браслет, у Рокэ было лишь ощущение этого браслета.
— Вы слышали меня, юноша. Не заставляйте приказывать вам.
По запястью словно мазнули птичьим пером. А затем что-то загремело, падая со стола. Рокэ неторопливо глянул через плечо.
Его нахохлившийся оруженосец уже спихнул на пол чернильницу — пустую, Рокэ не мог не восхититься окделльским благородством хотя бы в этом, и сейчас лапой отправлял со стола разлетающиеся во все стороны карты. Закончив с ними, он пронзительно каркнул и покосился на Рокэ круглым глазом, взъерошив мелкие, мягкие перья на голове.
— Вам же потом это и собирать, Ричард. Без рук, разумеется, — он поставил выбранное вино на пол. — Постарайтесь себя удержать от расправы с бутылкой.
По его приказу с кухни принесли наполненную обрезками мяса миску; ужин был встречен горделивым равнодушием, а когда Рокэ пододвинул мясо поближе, то едва успел отдернуть пальцы.
— Будете упрямиться — дней станет четыре.
Когда ближайшая к Рокэ свеча оплыла наполовину, а на карте наконец начал проглядывать нужный для армии путь, Ричард соизволил обратить внимание на мясо. Мелодично закурлыкав, он столкнул опустевшую миску на пол и, подцепив лапой писчее перо, принялся терзать его клювом.
— Однажды маршал фок Варзов оставил меня на две недели в другом облике. По числу вызванных на дуэль противников вы меня уже переиграли, Ричард. Хотите теперь и в этом преуспеть?
О своем решение его монсеньор тогда пожалел на второй день: в облике барсука нарушать приказы для Рокэ оказалось ещё проще, а надранная Вольфгангом крапива совсем не ощущалась плотной шкурой.
Бутылка с вином опустела, когда из приоткрытого полога начало веять предутренней прохладой. Потянувшись, Рокэ поднялся; у него оставалась ещё пара часов на сон.
Предремавший оруженосец встрепенулся и, соскочив со стола, последовал за ним, смешно переливаясь с лапы на лапу — для полетов палатка была слишком тесна.
— Задумали поквитаться с моим одеялом, юноша? — Рокэ потянулся. Голова была ясной — обманчивое ощущение после бессонной ночи, и почти отступила ноющая в висках и у переносицы боль. Это тоже был обман, стоит помедлить со сном, и боль вернется, куда сильней и яростней. — Займитесь этим завтра днем, сделайте милость.
Ричард замер, встрепенувшись, а потом каркнул. Обиженно? Возмущенно? Его оруженосец оборачивался слишком редко, чтобы Рокэ успел изучить повадки его птичьего облика. Пожалуй, это было даже немного обидно.
Темнота, затопившая палатку, принесла с собой тишину. Рокэ ждал, что оруженосец вернется к терзанию карт и перьев (сам он, будучи барсуком, демонстрировал Вольфгангу весь свой дурной нрав), но Ричард затаился где-то в темноте.
И лишь на грани дремоты, раскрашенный в алое подступающей головной болью, Рокэ ощутил, как под край одеяла скользнул теплый комок перьев.
