Chapter Text
— Верить в себя — это неплохо, но переоценивать свои способности тоже не стоит. Сомневаюсь, что эта вам подойдет. Там нет гравюр, поверьте, одни лишь буквы.
Рука сжалась на корешке книги сильнее намеренного, так, что ветхий переплет обиженно хрустнул. Ричард медленно разжал пальцы и обернулся.
Среди пыльной взвеси, полумрака и бесчисленного множества шкафов, чьи полки ломились от пергаментных свитков, рукописей и трактатов в тяжелых переплетах с шитьем, стоял унар Эстебан. Привалившись плечом к одному из шкафов, он глядел тяжело, исподлобья, что никак не вязалось с насмешливым тоном, брошенным Ричарду в затылок, как острый камешек.
— Оставьте свои советы при себе. Ведь если вы с вашим скудным умом не сумели прочесть более двух строк, одно это еще вовсе не значит, что не смогут другие, — сквозь зубы выплюнул Ричард первое, что пришло в голову. По-детски сердитое и неловкое, решительно не имеющее ничего общего с унаром Эстебаном, метящим в первую пятерку выпуска не столько за успехи в фехтовании, сколько за талант к наукам.
Ничуть не задетый, даже, скорее, позабавленный этим бесхитростным ответом, Эстебан усмехнулся, но глаза его остались холодны и внимательны, как у притаившегося среди камней ползучего гада.
«Тебе что-то от меня нужно, — догадался Ричард. — Но что?».
Словно подслушав мысль, Эстебан отлип от шкафа. Небрежно одернул форму, подошел ближе и доверительно сообщил:
— У меня к вам дело.
Ричард растерянно моргнул.
— Я вас внимательно слушаю.
— Личного характера, — понизил голос Эстебан.
Ричард нахмурился. Смутная тревога всколыхнулась в нем. Дыхание тут же сбилось, словно на шею накинули петлю и затянули.
— Так уж вышло, что я узнал вашу самую страшную тайну, унар Ричард, — тем же доверительным шепотом продолжил Эстебан. — Да, да, вы не ослышались, я вас разгадал! Много времени не понадобилось, чтобы понять, кто вы есть на самом деле.
— О чем это вы? — Ричард сухо сглотнул, подавляя в себе желание отодвинуться от Эстебана. Вместо — упрямо вскинул подбородок и уставился ему в глаза. С такого расстояния можно было разглядеть желтоватые прожилки на зелени радужки.
Нехорошие это были глаза, недобрые. Казалось, из их глубины в Ричарда вглядывался сам Враг.
Рука против воли потянулась к груди, где прежде — до Лаик — в пологой ямке на груди покоилась серебряная эспера. Ее лучи были до того острыми, что впивались в кожу, раня до крови, отчего все нижние рубашки Дикона стремительно приходили в негодность. В первый же день эсперу потребовали снять — Ричард подчинился и нехотя признал, что жить без нее было куда более… практично. Однако сейчас он жалел, что так опрометчиво позволил обнажить — нет, не тело — душу, поддавшись слабости, возжелав почувствовать вкус мнимой свободы.
Как он мог забыть, что крохотная эспера была его спасением?! Дома, особо тревожными ночами, будучи совсем ребенком Дикон сжимал ее в кулаке, раня себя, когда дурное лезло в голову.
В последние же годы, когда тело начало меняться, а он сам — глядеть на людей несколько иначе, плоть стала противиться его воле, искушая на самый сладкий непростительный грех. Молитвы больше не помогали, и он исцарапал эсперой все руки и исколол в кровь пальцы, лишь бы отвлечься и не думать о какой именно мерзости мечтало его тело.
В те минуты, сжавшись в комок в собственной постели, он ощущал себя донельзя беспомощным, прямо как сейчас под каким-то особенно пристальным взглядом Эстебана.
Эстебан разглядывал его и раньше: за завтраком и за обедом, на занятиях по картографии и фехтованию, даже — какая нелепость, — в купальнях. Ричард знал, потому что тоже смотрел — иногда, — однако никогда прежде в нем не было уверенности в том, что Эстебан знает или догадывается. Теперь же было чувство — то самое гадкое чувство, — когда точно знаешь, что тебя видят насквозь. Всю твою грязь, всю двойную личину, за которую невыносимо стыдно перед Создателем и Матушкой.
— Унар Ричард, — шепнул Эстебан, перехватив руку на половине движения, и дернул за запястье к себе. — Ни за что не поверю, что вы не догадываетесь о чем я. Однако, если вы желаете услышать это от меня, что ж, хорошо. Я видел ваши взгляды — не только в купальнях, прошу заметить, — я наблюдал за вами и все про вас понял, ясно? Вам не нравятся женщины, вашу плоть ведет другое: вам нравятся юноши, совсем как унар Арно, как унар Бласко, совсем как я, — последние три слова легли горячим выдохом на губы.
Ричард отшатнулся, будто в лицо плеснули раскаленным маслом, стукнулся затылком о полку и зашипел.
— К-как вы смеете?! Как вы смеете обвинять меня в такой низости?! Вы… вы!
Эстебан, довольный как кот, загнавший в угол мышь, притиснулся ближе, нависая, заслоняя собой солнечный свет, падающий сквозь оконца под потолком.
— Признайтесь, вы за это меня так невзлюбили? За то, что ваши собственные желания берут над вами вверх, я прав?
— Вы мне омерзительны! Вы и ваше бесстыдство! Как у вас язык повернулся заговорить о таком непотребстве — мало того! — обвинить в нем меня!
— Мой язык не повернулся бы сказать такое, будь он у вас во рту, — бессовестно припечатал Эстебан.
Ричард задохнулся в возмущении. Пока он хватал ртом воздух, как выброшенная на песок рыбешка, случилось непоправимое — Эстебан схватил его между ног. Нащупал и сжал то, что сам Ричард старался лишний раз не трогать.
— Давайте! Давайте проверим насколько вам омерзителены я и мое бесстыдство, насколько бесстыдны вы сами, — Эстебан шевельнул ладонью и — о, ужас, — внизу живота запекло так знакомо, волнующе и пугающе до дрожи.
Ричард замер, неуверенный в том, что следует сделать. В голове пульсировало точно также, как там, где трогал Эстебан.
— Это должно быть неприемлемо для таких порядочных людей как вы, однако посмотрите на вас: мы еще толком не начали, а у вас уже дрожат колени.
Ноги действительно ослабли, но не настолько, чтобы не попытаться пнуть Эстебана в голень. Эстебан устоял, лишь выдохнул шумно, раздувая ноздри, как разъяренный конь, и резко потянул за шнурок на бриджах. Ричард немедленно воспротивился, впиваясь ногтями в его запястья, пытаясь не дать расправиться со шнуровкой.
— Не смейте, — предупредил он, однако в голос вкралась смутившая его же самого хрипотца.
Эстебан — на удивление — повиновался.
— Знаете, у моего отца есть псарня, и среди прочих живет на ней одна гончая сука. Злобная, как тварь закатная, даже в течку, когда ползает на брюхе и изнывает, продолжает на всех скалиться и никого к себе не подпускает. Вы напоминаете мне ее.
Оскорбленный до глубины души нелестным сравнением Ричард откинул прочь воспитание и без церемоний плюнул Эстебану в лицо — научившись у дворовых девчонок, так частенько делала Айрис, когда ее пытались усмирить.
Эффект превзошел все ожидания: Эстебан отпрянул и грязно выругался. Для верности Ричард пихнул его ладонью в грудь, торопясь как можно скорее увеличить расстояние между ними, и рванул не оглядываясь, пока Эстебан брезгливо стирал с щеки слюну.
Петляя между лавками и шкафами, как перепуганный заяц между деревьев, Ричард на мгновение поверил, что свободен. Однако эти мысли растаяли так же стремительно, как и возникли: Эстебан настиг его чересчур быстро, врезался на всей скорости, впечатывая в шкаф с такой силой, что тот надсадно заскрипел и слегка пошатнулся.
Дыхание Эстебана тяжело билось в затылок, ероша волоски и пуская непрошенные мурашки по коже. Спина ощущала движение грудной клетки, живот — тепло и вес приобнявшей руки, которая почти моментально сползла ниже, обхватывая там, где Ричард был напряжен сильнее, чем когда-либо прежде. Разливающееся от этой точки тепло мало-помалу захватывало все тело.
— Вам со всеми вашими наклонностями следовало родиться девчонкой, — задыхаясь от небольшой погони или… или чего-то другого, произнес Эстебан. — Я быть может даже женился на вас и освободил вашу хорошенькую шею от тяжести герцогской цепи, а голову — от всех забот и тягот управления вашим обнищалым краем. Единственное, чем бы вы были обеспокоены — раздвиганием ног в моей постели и родами наследников.
Ричард тихонько заскулил от стыда и темного, разлившегося под ребрами удовольствия. В своих самых тайных фантазиях он изредка представлял, как бы сложилась жизнь, не будь на его плечах цепи из золота и драгоценных камней, возложенной на него матерью вместе с грузом ответственности за семью и разграбленные земли.
Это были плохие, непростительные мысли, об избавлении от которых Ричард не переставал молить Создателя. Однако, в то же время, они были приятными, почти такими же приятными, как поглаживания Эстебана.
— Кто вам сказал, что я бы согласился? Выйти за вас, — зачем-то уточнил Ричард и вжался раскаленным лбом в деревянную полку.
— Вас бы не спрашивали. Ваша сумасшедшая мать приняла бы предложение за вас…
Ричард оскалился, перебивая:
— Не смейте так говорить о моей матери.
— Как вам угодно. Ваша мать приняла бы предложение за вас, едва получив обещание покрыть все ее долги и выделить сумму на содержание зáмка и ваших сестер. У вас же есть сестры, Ричард? — Ричард молча кивнул, подрагивая всем телом, когда горячая ладонь коротко сжала бедро, а затем переместилась к шнуровке на бриджах. Пальцы обеих рук ловко расправились с узлом на шнурке, и Эстебан без труда сдернул с Ричарда штаны, продолжая нашептывать в пылающее ухо: — Ваша мать отдала бы вас мне без всяких сомнений. Едва ли бы вы осмелились воспротивиться ее воле, а если бы все же решились, она бы быстро осадила вас и лично проследовала бы с вами в Эр-Сабве, чтобы вы не вздумали сбежать на полпути.
Если бы Ричард не знал, что за обедом подавали воду, а не вино, то решил бы, что Эстебан пьян. Такие разговоры, в его понимании мира, могли вести либо пьяницы, либо отъявленные развратники — заблудшие души, ушедшие с пути Создателя, — к коим, верно, Эстебан с его поганым языком и относился.
И к которым, надо полагать, относился и сам Ричард, потому как не мог противиться тому, как ладно и до дрожи приятно Эстебан сжимал в ладони налившееся до красна естество, широко оглаживая от конца до корня, каждым движением оттягивая кожу и обнажая обычно скрытую под ней плоть, сейчас непривычно распухшую и влажную от выступающих из щели капель. Ричард не хотел смотреть туда, но, взглянув, больше не смог отвести взгляд.
Это было омерзительно, грешно и противно воле Создателя — мужчина не должен касаться мужчины так, — однако, чем дольше Эстебан делал то, что делал, тем сильнее Ричарда одолевали сомнения. Как это теплое, зарождающееся внизу чувство, казалось, созданное из самого солнечного света, могло быть чем-то неправильным и грешным?
Ричард бы обязательно подумал над ответом, если бы был в силах отвлечься от стремительно нарастающей тяжести в паху и дурманящего голову голоса Эстебана.
— Как жаль, что здесь нет зеркал, — сказал тот с придыханием. — Будь тут одно, я бы взял вас перед ним — точно вам говорю, взял бы, — желаю видеть ваше лицо. Ставлю фамильный перстень, вы кусаете губы или жуете язык, но я хочу видеть ваши глаза, как из них уходит любой намек на здравомыслие и скромность. Хочу видеть как вам хорошо. Вам же хорошо?
— Я не… не знаю. Это блуд. Это грех, — едва слушающимся языком произнес Ричард и тут же охнул — Эстебан задвигал рукой быстрее.
— Как же вы делаете это сами с собой, Ричард? Трогаете себя и, едва выплеснувшись, падаете на колени, моля Всевышнего отпустить ваш грех?
— Я… Ничего такого, вовсе я н-не трогаю себя.
— Так-так — как же я не догадался? — вы никогда не делали такого раньше. Думали, мечтали, хотели, но не решались. Ох, Ричард, — от раскатистого южного «р» внутри все томительно сжалось. — Вам несказанно повезло, что я проявил инициативу и взял ваше удовольствие, — Эстебан отчего-то задохнулся, — в свои руки.
Повезло или нет, Ричард не нашелся с ответом. Он был восхитительно пуст и вместе с тем отвратительно переполнен всем: прикосновениями, влажными звуками плоти втирающейся в плоть, порочными образами, что плотно засели в голове благодаря речам Эстебана, густым запахом пыли и чего-то сладостно-тревожащего. Наверное, так пахли плотские соки и губительная для чистоты души страсть.
Мгновение за мгновением низ живота и саму плоть распирало все сильнее — незнакомое, пугающее чувство, от которого перехватывало дыхание и сердце подскакивало к горлу.
Внезапно тело напряглось, каждая мышца натянулась, как тугая бечева арбалета, и Ричард толкнулся бедрами вперед, в кулак Эстебана, встречая движение на полпути. Из щели на конце вырвались тугие белые струи, ложась на пальцы Эстебана — и вот тогда, только тогда Ричард понял о чем это всё было.
Стало не просто хорошо, стало восхитительно — волны покалывающего тепла прошлись по телу, перетряхивая сверху донизу, — и почти сразу же стало немного грустно от того, что никто не пожелал рассказать ему раньше, что может быть так — легко и радостно в освобождении. Один лишь Эстебан оказался отчего-то щедр.
— Я вас держу, — сказал он, когда Ричард пошатнулся и, вздрогнув, неуклюже вцепился негнущимися пальцами в полку. — Вот так, хорошо. Обопритесь о меня.
Чудесное тепло еще не совсем угасло, ноги не слушались, и Ричард благодарно откинул тяжелую голову Эстебану на плечо. Мысли текли вяло, в теле чувствовалось приятная усталость, похожая на ту, которая возникала после плодотворной тренировки, когда ментор был в настроении научить чему-то стоящему, а не заставлял часами повторять одни и те же фигуры — раз, два, три, ноги, господа унары, раз, два, три, ниже подбородки, господа унары. Это было хорошее, правильное чувство.
— Понимаю, что вы пока пребываете больше там, чем здесь, — выдохнул Эстебан, — однако, думаю, вы не откажете мне в ответной услуге.
— Что?
— Упритесь сюда, — ничего не объясняя, Эстебан взял его руку и прижал к полке. Ричард ничего не понял, но повиновался. — Хорошо. Постойте так немного, я сейчас…
Звук распускаемой шнуровки показался оглушительнее, чем гул, стоящий в горах при обвале, от которого в покоях Ричарда дрожали стены и тонко-тонко звенели стекла в рамах. Зашуршала одежда. Вскоре шорох сменился звонким влажным звуком, очень похожим на тот, с которым ладонь Эстебана встречалась с плотью Ричарда там, внизу.
Ричард закусил губу, борясь с желанием обернуться и посмотреть, как Эстебан за его спиной придается столь грешному делу.
Как только он почти сдался, решив коротко оглянуться через плечо, звуки прекратились, а между бедер скользнула липкая ладонь.
— Что вы… — растерянно пробормотал Ричард.
— Тихо, — шикнул Эстебан, убирая руку.
Вместо нее вперед толкнулось горячее и очень твердое, утыкаясь мокрым концом под яйца.
Ричард переступил с ноги на ногу, отчего бриджи сползли с колен до лодыжек, и сквозь закушенную губу издал тихий несчастный звук. Как же это было слишком… слишком. Бесстыдство Эстебана просто-напросто не знало границ, и от этой распущенности по-пьяному кружилась голова.
— Скрестите ноги, Ричард, — сдавленно потребовал Эстебан, легонько пихая носком туфли стопу, обутую в точно такую же черную туфлю. Ричард, не задумываясь, подчинился, переставляя левую ногу за правую. — Да, вот так. Стойте так, пока я… пока я не закончу. Чуть-чуть потерпите. Обещаю, в награду я вас обязательно поцелую.
Если бы от смущения можно было немедленно сгореть, то вместо Ричарда в объятиях Эстебана уже бы давно тлели одни косточки.
Не желая признаваться самому себе, что мог бы сделать всё, что Эстебан попросит без всяких дополнительных обещаний, Ричард кивнул — да, он постоит тихонько, но только потому, что получит кое-что взамен.
Эстебан порывисто задвигался, гладко втискиваясь между тесно сомкнутых бедер. Сжал крепко в объятиях, задышал учащенно куда-то под воротник, изредка срываясь на придушенные стоны.
Почему-то подумалось, что наверняка избалованный всевозможными ласками Эстебан не привык к такому — стоя, впопыхах, сдерживая себя и пытаясь быть как можно тише, глотая стоны. От этого вдруг стало обидно, и сердце съежилось в зависти ко всем призрачным тем, с кем было иначе — вдумчивее и свободнее.
Непреодолимо захотелось, чтобы Эстебану тоже было хорошо. Не просто хорошо — вос-хи-ти-тель-но, — ровно так, как было самому Ричарду.
Для этого непременно нужно было что-то сделать, как-то помочь, но Ричард, боящийся лишний раз шевельнуться, чтобы ненароком ничего не испортить, всё никак не мог придумать что. И пока он лихорадочно обдумывал, что бы такого предпринять, Эстебан все сделал за него — взял за бестолково свисающую руку своей и завел между ног так, чтобы плоть на каждом движении утыкалась в центр ладони.
Став наконец полезным, Ричард испытал облегчение.
— Кошачье пекло, — вскоре выругался Эстебан, толкнулся еще пару раз и замер.
Плоть вздрогнула, пальцы залило горячим и вязким. Впрочем, залившее ладонь быстро начало остывать, неприятно склеивая пальцы. Ричард, не зная, что с этим делать дальше, осторожно отвел руку и опустил глаза.
Бледное полупрозрачное… нечто поблескивало на коже.
В самый раз было начать бранить себя последними словами, содрагаясь в отвращении ко всему произошедшему, однако в голове сделалось до смешного пусто и безразлично. Ричард выдохнул и уронил голову на грудь.
— Ничего не трогайте, — отдышавшись, приказал Эстебан уже нормальным голосом и отстранился. Зашуршал чем-то, однако спустя всего лишь пару мгновений сказал: — Дайте руку, — и вложил что-то в испачканную ладонь.
На ощупь это «что-то» оказалось бумажным листом. Ричард озадаченно оглядел неровный край, выцветшие, но все еще легко читаемые буквы и опознал в листе вырванную книжную страницу. Озадаченность быстро переросла в возмущение, а затем в злость.
— Что вы себе позволяете?! — Воскликнул он и рывком обернулся, однако позабыв о бриджах, спутавших лодыжки, едва не свалился. Успев поймать равновесие, Ричард вжался спиной в шкаф.
Эстебан удивленно оглядел его с головы до ног, смял в ладони точно такой же желтоватый лист и, усмехнувшись, вежливо уточнил:
— Вам помочь?
Поддавшись праведному гневу — как можно уродовать столь драгоценную вещь, — Ричард совершенно позабыл, что был полугол. Он вспыхнул, краснея, кажется, до самых кончиков волос и, мысленно принося сотни и тысячи извинений драматургу и писцам, все-таки отважился обтереть ладонь оторванной страницей. Затем, сделав вид, что не заметил еще один липкий след на бедрах, торопливо подхватил бриджи и дернул их, подтягивая до пояса.
Эстебан, наблюдавший за ним с нескрываемым весельем, заговорил:
— Ричард, прошу, не сопите столь гневно. Поверьте, не все, что написано, стоит того, чтобы быть прочитанным. Этот, так называемый, опус настолько посредственен, что сам сочинитель отрекся от него, а после наложил на себя руки. Шучу, его казнили. Кажется, именно тем изуверским способом, принятым у вас в Надоре — через повешение, потрошение и — приношу извинения, запамятовал, — кажется, сожжение.
— Четвертование*, — мрачно уточнил Ричард.
— О, прекрасно. Вы, северяне, знаете толк в зрелищных казнях. Впрочем, не о них. Ваша тяга к знаниям и чтению похвальна, и я хочу ее поощрить.
Эстебан пошарил взглядом по шкафу, сделал шаг, окинул взглядом другой, стоящий рядом, вдруг широко улыбнулся:
— Как удачно, — и потянулся к полке.
Ричард, удерживая в одной руке пояс бридж, в другой — сжимая безнадежно испорченную страницу, глядел на чужой энтузиазм с подозрением.
Вытащив книгу в ничем не примечательном черном переплете, Эстебан протянул ее Ричарду:
— Берите, берите! Обещаю, вам понравится. Бросьте это, нет, лучше отдайте мне, сам брошу в камин, — он попытался забрать скомканный лист, но Ричард отчего-то сжал кулак крепче. — Ричард?
Эстебан навис, как тогда, в самом начале, заслоняя собой солнечный свет.
— Вы что-то хотите мне сказать? — Выдохом прямо в губы, но не поцелуем.
Да. Вы обещали.
— Нет, ничего, — Ричард заставил себя разжать кулак. Не в правилах Окделлов было просить.
— В таком случае, успехов в изучении, — обменяв книгу на потерявшую вид бумажку, Эстебан был таков.
Едва он скрылся из вида, Ричард шумно выдохнул и, зажав тряклятую книгу между предплечьем и боком, занялся шнуровкой бридж.
Закончив, Ричард вернулся к книге. Кожаная обложка потрескалась и слегка облезла, но все еще была плотной. Внизу, в самом уголке, что-то, казалось, было вырезано или выцарапано. Ричард пригляделся — да, точно, две буквы «E» и «S», разделенные точкой, которые ничего не прояснили.
Ничего не ожидая, Ричард раскрыл книгу в середине и… немедленно захлопнул. Мельком увиденное, точно въяве, тут же завертелось перед глазами: обнаженные тела, мужские и женские, переплетенные между собой в парах и тройках, развратные рисунки с непотребными предметами в руках и ртах…
Ричарда затрясло. Нет. Нет, это было чересчур. Такого удовольствия он Эстебану не доставит… Какого «такого» Ричард сам не до конца понимал.
Осторожно вернув книгу на место, он с ожесточением потер лицо ладонями. Какой стыд! Откуда только в бывшем монастырском скриптории было взяться такой вещице? Не иначе, кто-то из унаров постарался и пронес, а после припрятал среди множества святых писаний и учебников.
Подобная выходка была вполне в духе самого Эстебана, но Ричард усомнился, что то было его рук дело. Смрад сырости и крысиного помета, ударивший нос, стоило едва распахнуть книгу, был не последним подтверждением тому, что она оказалась здесь задолго до их общего появления.
И что такое это загадочное «Э. Эс»? Или кто?
Ричард обозлился сам на себя. Какая ему, в сущности, разница кто, откуда, зачем, почему? Время неумолимо приближалось к вечерней молитве, надо было спешить, а не раздумывать над фривольными книжонками.
Ричард так и поступил — поспешил уйти. Однако через два шага обернулся, нашел на полке черный корешок, затем оглянул шкаф, запоминая расположение — третий справа, с покосившейся верхней полкой; так, на всякий случай, — и сбежал по лестнице, ведущей в читальную залу.