Work Text:
Статуи Архонтов — это величественные каменные статуи, созерцающие Тейват. Согласно легенде, их внешний вид должен напоминать образ властителей, что охраняют мир и его обитателей, смертных людей. Проходящие мимо путешественники останавливаются, дабы вознести молитвы богам и обрести защиту на своём нелёгком пути. Простой люд любуется древними изваяниями, как произведениями искусства, что стары как сам мир, и стараются постичь хоть малость их могущества. Дети подносят им сорванные неподалёку цветы, торговцы набираются удачи для успешных сделок. Больные мечтают об исцелении, здоровые — о том, чтоб болезни их и впредь не коснулись. Эти монументальные статуи так и остались бы бездушными помпезными изваяниями, если бы не любовь и искренняя, беззаветная вера людей в них. Заключённые в образах этих сооружений, великие Архонты будто бы не где-то далеко, среди звёзд и созвездий, по небесному атласу расчерчивающих судьбу простых смертных, но совсем рядом, бок о бок с каждым из людей. Пока бурная жизнь кипит в городах и посёлках, они всё так же остаются недвижимы. С низов и с вершин они наблюдают за жизнью своих государств, закрывая глаза на несовершенства жизни. Архонты примут своих дорогих созданий любыми, с их пороками и недостатками, с набожностью и безверием — так всегда говорили проповедники.
Всепрощающие светлые боги оказались совсем не такими милостивыми, как того обещали священные тексты.
И теперь он, одиноко тлеющая фигура в чёрном, вынужден пожинать плоды грехов своего непокорного народа.
***
Дайнслейф никогда не понимал алхимиков и учёных, а алхимики и учёные не понимали его. Это, впрочем, берёт начало от извечного конфликта силы и разума, тела и духа; от банальнейшего конфликта между сословиями: служилое дворянство и учёная аристократия существовали в одной стране, на смежной вертикали, но в совершенно различных мирах. Придворным алхимикам было невдомёк, как можно находить удовольствие и потеху не просто в физическом труде, но в войне, в самой войне! Подумать только… А капитана дворцовой стражи же совершенно не интересовали сомнительного рода эксперименты, проводимые за закрытыми дверьми, от результатов которых приходилось периодически избавляться силой. А суть, как и замысел, и цель всех этих экспериментов была одна — дотянуться до недосягаемой звезды. Раздвинуть границы мыслимого и немыслимого и достичь самого неба, покуда небо — лишь купол, воздвигнутый богами, дабы ограничить людей. За разбитым небесным сводом следовало желание достичь богов и свергнуть их. Увидеть ту силу, что стоит за всеми Архонтами. Представив миру своё господство над сущим, возвысившись над всеми ограничениями, очистить двери восприятия и увидеть всё таким, каково оно есть — бесконечным. Планы, пусть и до безумия амбициозные, всё же смогли надавить на самые чувствительные точки человека: властность, гордость и свободолюбие. Одни звали Каэнриах “царством сумасшедших”, другие бросали всё, что у них было, и бежали туда, в прекрасные земли, свободные от владычества высших сил, где господствует один лишь человек. Дайнслейф был далеко не глуп, к тому же и сам в меру свободолюбив, а потому прекрасно понимал стремления и простого люда, и аристократов, но принять их всё же не мог. В первую очередь, он рыцарь. Р ыцарь по-настоящему эталонный, ведь обладал не только прекрасными навыками в бою, но и имел строгий моральный кодекс, нравственный закон господствовал в его нутре. Это, в свою очередь совершенно не сходилось с методами, которыми действовала нынешняя аристократия — в соответствии с известным изречением, “цель оправдывает средства”. Несмотря на общую цель — свободу — для рыцаря были совершенно чужды все их способы. И наиболее пугающим в этом было то, что в своём созидании жизни, её использовании лишь ради собственных интересов, порабощении её воли и уничтожении за ненадобностью, они уподобились самим богам, кого так горячо ненавидели и желали свергнуть.
Дайнслейф никогда не ненавидел богов с такой силой, с какой это делали иные. Ему были индифферентны замыслы против них, не было дела до громких слов и яркого знамени идеологии. Дайнслейфа волновала лишь сохранность его народа, справедливость и гласность в Каэнриахе, следование собственным идеалам.
Когда-то давно всё было так.
***
Сидя под исполинским деревом, раскинувшимся зелёным куполом из густой листвы, тлеющая фигура в чёрном наблюдала за миром вокруг. Совсем недавно — кажется, вчера — в Мондштадте выпал небольшой снег. Корни древа утопали в белоснежном снегу, из-под которого проглядывали маленькие травинки. Ветер, морозный и свежий, развевает и взъерошивает волосы, обдаёт кожу холодным душем. Чуть поодаль дети, коих матери заботливо укутали в шарфы и тёплую одежду, увлеченно забавлялись какими-то бессмысленными играми, прыгали по едва замёрзшей воде. Подбирали лежащие на земле ветки и палки, выбирали себе самую большую и длинную, затем объявляли её прекрасным мечом, а себя — рыцарем в сверкающих доспехах. Улыбки на лицах, счастливые крики и сама святая простота… Это зрелище безмерно умиляло Дайнслейфа. Даже спустя сотни лет дети живут всё теми же мечтами, воображают себе всё же те идеалы. Если бы они только знали, что за ними смотрит некогда эталонный рыцарь.
Только-только прорезавшаяся на уже изрядно обмёрзшем лице улыбка почти сразу же исчезает. Травмирующие воспоминания наводняют разум мгновенно. Собственное несчастье на фоне столь безмятежной благодати — как бельмо на глазу всего мира. А ведь когда-то и Каэнриах, отчий дом его, был полон таких же счастливых людей, каждый из которых был свободен и волен следовать своим мечтам. В красочный картинах, что рисуют остатки его здравой памяти, площади такой дорогой родины наводняла музыка и цветки интейватов, а на улицах сплошь и рядом толпились взрослые и дети, как и в любом оживлённом городе. Людские судьбы не были предписаны звёздами, а строились ими самими. Многообещающие планы власть имущих в лице алхимиков и королевской семьи, кажется, имели настоящий успех. Светлое будущее было не за горами, ведь Каэнриах казался в шаге от становления человеческой утопией, первой и единственной в своём роде.
Впрочем, воля богов оказалась иной. Объявившие свою победу над божествами, люди совсем забыли о том, что всё же не всесильны. А потому за столь вопиющую дерзость — за посягательство на право давать жизнь и душу, за распоряжение дарованной жизнью, за противостояние естеству им было воздано наказание. Наказание настолько жестокое и изощрённое, насколько это возможно.
Картины столь болезненные, что их невозможно забыть, терзали Дайнслейфа с самого момента катастрофы. Он больше не мог спать и, дабы не сойти с ума, прокручивал в голове мысли и воспоминания о жизни, каждое из которых в конце концов приводило к этому дню. Он больше не чувствовал времени, а потому постоянно отсчитывал дни от того проклятого мига. Мига, когда он впервые по-настоящему ненавидел богов, стоя на руинах того, что совсем недавно было его миром. В один момент всё вокруг обратилось в пепел, счастливый смех стал криком агонии. Планы на будущее не значили ничего, ведь будущего больше не было.
Погрузившись в воспоминания, он вновь забывает о мире вокруг. Всё как и всегда. Оглянувшись по сторонам, он обнаруживает, как небо уже затянули сумерки. В воздухе вокруг висит лишь тишина приближающейся ночи. С годами он всё слабее ощущает движение времени. Временная лента, которая должна быть последовательной и непрерывной, в его сознании постоянно рвётся, теряется, сворачивается и сминается, зажёвывается будто неудачная плёнка в проигрывателе. Сбивающийся хронометр. Сломанный в самом основании хронограф. Давно сошедший с ума метроном, отбивающий неравномерный ритм. События в памяти меняются местами, путаются, переворачиваются. Чем больше времени проходит, тем больше он забывает. Чем дальше, тем очевиднее становятся провалы и путаницы в его голове. Собственный разум, здравое мышление и восприятие мира — это то, чему Дайнслейф всегда мог доверять и то, на что он полагался в самых трудных и безвыходных жизненных ситуациях. Теперь он не может верить даже собственному сознанию. Это сводит с ума. Ему, сильному и неприступному рыцарю Сумеречного меча, хочется плакать. От безвыходности, от отчаяния, от, что смешно для него самого, банального страха.
Небо темнеет всё сильнее. Ночь становится всё ближе. За ночью — утро, за утром — день. Затем — новая ночь, новый день, новая неделя, новый месяц и год. Падает и тает снег, восходит и заходит солнце. Трава и листья желтеют, увядают, зеленеют вновь. Умирают и рождаются люди. Всё в мире подвержено циклам. Жизнь всегда идёт своим чередом, находится в постоянном движении, в вечном обновлении. Ничто не стоит на месте. На глазах Дайнслейфа меняется всё вокруг, кроме него самого. Единственный он, недвижимый, стоит на месте посреди всегда динамичного мира. Когда всё вокруг него умрёт, он лишь проследит за этим звёздами в своих глазах. Когда жизнь возродится вновь, он лишь останется в прошлом. Тело его гниёт заживо, разлагается и невыносимо болит, доспех его давно потемнел и не осталось и следа от былого блеска. Ни следа от некогда великого и прекрасного рыцаря. Он потерян во времени, бродит по кругу из одного места в другое, бежит в погоне за чем-то, как за самой целью существования, воздвигнутой им лишь для того, чтобы окончательно не сойти с ума. Он не успевает за скоростью, с которой меняется мир, и не успеет уже никогда. Он, некогда двигатель будущего, теперь навсегда позади.
***
Подняв глаза вверх, Дайнслейф встретился взглядом только с безмолвной статуей.
Как только всё произошло, в приступах гнева и ненависти он едва сдерживался, чтобы не бросаться на всё, что связано с Архонтами. Ненавидел богов, ненавидел богослужения, ненавидел всё, что связано с ними. Обещал убить, уничтожить, стереть с лица Тейвата каждое из божественных изваяний. Он вынудил себя отправиться в вечное странствие по миру, дабы не навредить никому из людей, не уподобиться столь отвратительным и презренным ему существам, которые оказались достаточно малодушны, чтобы подвергнуть своей извращённой пытке не только виновных, но и простой ни к чему не причастный народ. Его, столь безупречного и справедливого, поражало то, насколько размер наказания не соответствовал преступлению. Тогда у него ещё были силы, чтобы так сильно ненавидеть.
Сейчас он сам оказался подобен этим статуям: недвижимый, медленно разваливающийся на части, стоящий в стороне от всего обозримого мира. Только вот статуя с божественным ликом — блаженна; статуям поклоняются, их любят; статуи Архонтов не отдалены, а недосягаемы, они не заложники собственной оболочки, а безмолвные наблюдатели, хранители мирского покоя. Сквозь их закрытые каменные веки он видит лишь исполненный мудрости и благочестия взгляд, который встречает собственными дрожащими глазами. Всепрощение для него, грешника. Что-то внутри него точно переворачивается. Ноги его более не держат тело, становятся будто ватными и совсем неощутимыми, и подобно богобоязненным праведным верующим он падает перед статуей на колени. Слёзы сами собою начинают катиться из глаз — одного глаза. Изуродованная проклятием правая половина тела его не может ни плакать, ни чувствовать чего-то кроме неистовой боли. Всё нутро его кровоточит, разрывается грудная клетка и сдавленный крик ударяется об рёбра, мысли мечутся в беспорядочном припадке и бьются о стенки черепной коробки. Трясущимися руками, захлёбываясь в слезах впервые за последние две сотни лет, он впивается пальцами в скрывающую уродство маску. Срывает её, срывает, выкидывает прочь, обнажая оголённый нерв и чёрную, с синими разводами сухо гниющую плоть. Ежедневное напоминание о проклятии, о наказании, о несправедливости судьбы, о собственной его беспомощности. О том, что он так и не смог исполнить свой прямой долг — защитить и спасти свой народ. Потому, думает он, Сумеречный меч и заслужил наказания больше всех других — заслужил быть униженным, пасть ниц перед лицом изваяния ненавистного бога, заслужил цепляться руками за убогую, уродливую плоть. Ежедневное напоминание — боль.
***
Последняя его встреча с Хальфданом не принесла облегчения, которого он так сильно ждал. Хальфдан не обречён, подобно ему, на проклятие. Будучи эталонным рыцарем, Дайнслейф никогда и никому не завидовал, ведь зависть — гнусное и разрушительное чувство, не подобающее идеалу нравственности. Но в тот день он сильнейше, по-настоящему завидовал своему товарищу и сослуживцу за то, что тот был вознаграждён возможностью умереть. Тело его не разъедало проклятие, разум его не был затуманен приступами безумия, память его не стала подобна непроглядному туману, что стоит над глубоким обрывом.
Совершив последнюю беседу с ним и готовый попрощаться навеки, тот всё же успел сказать фразу, что, среди прочих ускользающих сквозь пальцы воспоминаний, вряд ли когда-то исчезнет из его разума.
«Господин Сумеречный меч. Когда я умру… стоит ли мне ждать вас там же?»
Тогда он не смог ничего ответить. Не смог бы и сейчас.
***
Силы иссякли. Нет больше сил кричать, хрипеть, изливать горячие слёзы на гранит, нет сил тяжёло дышать и в гневе ли, или в обиде бросать удары на промёрзшее каменное основание. Сколько ни убивайся, боги не услышат, а если и услышат — будет ли им дело? Да и разве примет он их помощь сам? Страдающий рыцарь, впрочем, и сам даст на это ответ. В конце концов, все его старания бессмысленны и бесполезны, все деяния напрасны. Пройдут очередные столетия, и сквозь время он, в конце концов, превратится лишь в жалкую тень — в печальное подобие былой славы. Всё бессмысленно, и потому сейчас, впервые за свою благородную жизнь, он имеет право на такой позор и бесчестное унижение. Спустя 500 лет после падения Каэнриаха он совершает это маленькое предательство, падая ниц к ногам статуи безликого бога.
Люди мечтают о многом, но все без исключения желают чем-то отличаться от других, иметь уникальные способности, невообразимые и единственные в своём роде. Потому простые люди столь часто и мечтают о невозможном: обрести бессмертие, не испытывать нужды во сне и базовых потребностях, останавливать время вокруг себя. Люди мечтают о многом, не осознавая обратной стороны своего желания. Для них вечная жизнь — настоящий божий дар.
И только одиноко тлеющая фигура в чёрном, укрытая морозным инеем и припорошённая снегом, знает истинную сторону бессмертного проклятия.