Chapter Text
Последний концерт закончился под толпой, которая была настолько громкой, что Сынмин чувствовал вибрацию даже в наушниках. Он стоял на сцене, улыбаясь и махая ладонями, держа улыбку, пока камера ещё всё транслировала их лица на гигантские экраны. Даже когда наше тело готово было рухнуть прямо сейчас, оно не давало никакой независимости. Это была его работа, его роль. К тому же он в центре стаи, который держит всё и всех вместе. Его просто нельзя быть слабым.
Три месяца в дорогах выжали из него всё. Шестьдесят один концерт в двадцати трёх городах и пятнадцати странах. С каждым днём Сынмин чувствовал, как разрыв между ними и стаей становился всё шире, всё более очевидным. Они все устали – он видел это в напряжённых плечах лидера, в том, как Минхо двигался чуть естественнее, в хрипящих голосах их милого репера после каждого выступления. Но они по-прежнему держались. Альфы и гаммы, с их выносливостью, которая была частью их природы, с телами, созданными для того, чтобы выдерживать стрессы и давление.
А Сынмин был просто человеком.
Обычным человеком без вторичного пола. Без внутреннего воздействия силы, которые превращаются в инфекцию даже на пределе. Двадцать два года его тело упорно молчало, оставляя его слабее, уязвимее, меньше всех остальных.
Каждый день этой туры был доказательством его недостаточности.
Сынмин следил за кулисами с коронавирусом, ноги двигались автоматически, но что-то было не так. Не просто уход – это было более глубокое, более пугающее.
Странное ощущение неправильности расползлось под кожей, туман накрыл голову, создавая вязкие и медленные мысли.
Коридоры за сценой препятствия – техника, охрана, менеджеры. Слишком много движения, слишком много шума. Запахи всех семерых двигались в тесном пространстве: Мускат Чана, острый от стресса; пряная до горечи гвоздика Минхо; жгучие специи Чанбина; жжёный кофе Хёнджина; резкий миндаль Феликса; землистый запах соли Джисона; удушающий ладан от Чонина. Они все пахли сейчас резко, но тем не менее безопасностью и домом.
А Сынмин пах только потом и угасаю. Ничего больше. Никогда ничего больше .
Мир внезапно качался. Звуки превратились в глухой белый шум, зрение сузилось, а по краям наползла темнота. Тело его стало в момент невесомым, ватным, и где-то далеко он слышал встревоженные голоса, но не мог разобрать слов.
Последнее, что казалось его телом – его-то сильные руки, подхватившие его до того, как он рухнул на пол. Запах специальный, резкий и близкий. Чанбинни .
Сознание возвращалось медленно, смутными фрагментами. Мягкость подставки спиной успокоила. Приглушённые и тревожные голоса невозможно было чётко разобрать. Холодные влажные ткани на лбу неприятного дьявола. Запахи – все их запахи, вкусные от волнения, сохранили небольшое пространство гримёрки до предела.
— ...температуры нет...
— ...когда он последний раз нормально ел?!
— ...блядь, я не заметил его состояния. Я должен был!
Последним звучал голос Банчана, полный вины. В груди ощутился укол боли от того, что альфа винил себя. Это же явно не так. Только не он должен постоянно брать ответственность за каждого.
С силой заставив себя открыть глаза, Сынмин увидел всех членов стаи: Бинни стоял ближе всех с выражением той же вины на лице, как будто это была его ошибка, что он не заметил раньше; Чан держался за спинку дивана с побелевшими костяшками пальцев; Ликс с бутылкой воды прижимался к его предплечью; остальные столпились вокруг.
— Минни... — Голос Чана был необычайно осторожным. — Как ты?
Попытавшись подняться, стыд горячей волной расползся от груди к лицу. Он подвёл их. Не выдержал. Оказался слабым звеном именно тогда, когда должен был держаться. Они все устали – все, не только он. Но никто другой не падал в обморок за кулисами. Альфы и гаммы, с их выносливостью, просто справлялись. А он...
— Прости, — слово вырвалось слишком хрипло. — Прости, я не... Я думал, что справлюсь...
— Эй, — Ликс прижался крепче, потираясь щекой о чужое предплечье. — Не извиняйся. Это не твоя вина.
Но это была именно его вина, разве нет? Он чувствовал, как нарастающая вновь тревога сворачивается в животе тугим узлом.
— Ты в порядке? — В голосе Минхо была та редкая мягкость, которую альфа показывал только когда действительно беспокоился. — Как себя чувствуешь?
— Я... — Сынмин попытался найти слова, которые никак не находились. — Просто устал. Как и все.
— Не как все. — Слова Чана прозвучали тихо, но твёрдо. — Ты буквально только что потерял сознание, Минни. Это не нормально.
Молчание повисло тяжёлым грузом. Он видел, как парни переглядываются. Знал, что они думают то же самое, что и он — что он слабее. Что обычный человек без вторичного пола не может выдержать то, что выдерживают они.
— Когда ты последний раз ел? — Обеспокоенный голос Джисона прорвался через поток мыслей.
— Я... Не помню. — Всё сливалось в одно пятно усталости из графиков.
— Пиздец... — Обычно сдержанный Чонин пробормотал ругательства поджимая губы и проводя рукой по лицу. — Сынминни-хён, ты не можешь так поступать. Мы все беспокоимся... Я беспокоюсь!
Феликс протягивает воду, а дрожащие руки не могут нормально удержать маленькую бутылку. Холодная вода обжигает горло, но не убирает тяжесть в груди, не стирает осознание того, что он снова доказал свою слабость.
— Ты выглядишь не просто уставшим... — Осторожно добавлят Хёнджин, изучая бледное лицо их щенка. — Выглядишь больным. Что-то не так?
Странное ощущение недостатка пульсирует под кожей от всех слов в разы сильнее. Он не знает, как это объяснить. Его стая выносливее его в разы. Это был факт, простой и неоспоримый. Альфы с их силой и стойкостью, гаммы с их адаптивностью – все они были больше в каком-то фундаментальном смысле. А он остаётся просто человеком, самым обычным. Без вторичного пола, который дал бы ему хоть какое-то преимущество, хоть какую-то внутреннюю силу.
Двадцать два чёртовых года, и его тело всё ещё молчало, оставляя его слабейшим во всех смыслах.
Старший альфа выпрямился внезапно, и все резко замолкли. На лице было выражение решимости, которое все знали слишком хорошо – это означало, что тот принял решение и ничто не заставит изменить его.
— Нам нужен перерыв. — Так твёрдо, как умеет только их лидер.
— Хён, не надо! — Сынмин попытался возразить, но в смартфоне уже идут гудки. — Я справлюсь, правда, мне просто нужно поспать!
— Три недели. — Чан проигнорировав младшего щенка, говорит уже в трубку. — Немедленно. Состояние здоровья участника в огромных рисках.
На другом конце что-то возразили, и лицо альфы стало жёстким. Из его груди вырвался звук – низкий, раскатистый рык, который заставил всех в комнате замереть. Доминирование лидера заполнило пространство, тяжёлое и неоспоримое, и даже через телефон его сила была очевидна. Сынмин почувствовал, как его собственное тело инстинктивно среагировало – желание подчиниться, склониться перед властью... Что это такое...
— Три недели. — Повторил Чан голосом, который режет слух как лезвие. — Или я забираю группу прямо сейчас, и мы не вернёмся вообще. Решайте.
Молчание, затем короткое согласие с другой стороны. Чан закончил звонок и обернулся к стае.
— Собираемся. — В глазах не было места для возражений. — Едем за город все вместе. Выезжаем через три часа, а пока я договорюсь о транспорте и клининге.
— Хён, это из-за меня... — Сынмин чувствует, как нос начинает щипать. Всё слишком неправильно. — Вам не нужно...
— Нужно. — Минхо перебил твёрдо, склонился и осторожно огладил щеку щенка пальцем. — Мы семья, Мин. Стая. Когда одному из нас плохо, мы все об этом заботимся.
— Ты же не пустое место для нас! — Вскрикивает Джисон убеждённо, так, что Сынмин почти верит. Почти. — Ты наш центр, понимаешь? И если с тобой что-то не так, то не так и со всеми нами.
Слова бьют в сердце сильнее, чем ожидалось, но вина по-прежнему не отпускает. Это была его слабость, которая заставила всех волноваться. Как же стыдно...
Три часа превратились в хаос сборов – отель, вещи, координация с менеджерами. Сынмин двигался как во сне, позволяя Феликсу запихивать одежду в его сумку, кивая в ответ на инструкции, которые не совсем понимал.
Странное ощущение не проходило. Наоборот, оно усиливалось – тупая тяжесть в животе, необъяснимый дискомфорт под кожей, как будто его тело функционировало неправильно на каком-то низшем уровне. Может, он заболевал? Это имело бы смысл после трёх месяцев истощения.
Когда стая наконец погрузились в фургон – все восемь в одной машине, потому что Банчан настоял, что они едут вместе – Сынмин забрался на заднее сиденье и прислонился головой к холодному окну.
Дверь закрылась, и запахи всех семерых мгновенно заполнили замкнутое пространство. Это накрыло его волной, густой и почти осязаемой. Все переплелись в симфонию ароматов, которая ощущалась так ярко, что у него защипало глаза.
Это отозвалось в его теле странно – тягучей патокой, тёплой и вязкой, растекающейся по венам. Стая пахла домом, безопасностью, принадлежностью. Они пахли так правильно, так по-домашнему, что что-то в груди сжалось от смеси любви и боли одновременно.
Но ему всё ещё было плохо.
Тяжесть в животе не проходила, головокружение возвращалось волнами, и под всем этим была тревога – острая и холодная. Тем не менее Сынмин продолжал делать вид, что всё в порядке. Отвечал на вопросы односложно, улыбался, когда нужно, смотрел в окно на проносящиеся ночные пейзажи. Они разговаривали вокруг него – приглушённо, осторожно, как будто боялись потревожить. Бин что-то рассказывал Хёнджину, Феликс и Сони обсуждали планы на ближайшие дни, самый младший дремал, откинувшись на плечо Чана. А Сынмин сидел в окружении их запахов и чувствовал себя одновременно частью стаи и отдельно от неё. Они все были связаны невидимыми нитями феромонов, инстинктами, природой их вторичных полов. А он был всего-то наблюдателем, который никогда не сможет по-настоящему принадлежать.
Двадцать два года и четыре месяца, и каждый день это становилось всё более очевидным.
Поездка заняла чуть больше часа. Они разгрузились быстро, занесли вещи внутрь. Загородный дом встретил их знакомым уютом – место, куда они приезжали, когда нужно было сбежать от мира. У каждого была своя спальня, выбранная и обжитая за годы визитов, но больше всего времени они всегда проводили в большой гостиной на первом этаже. Там был камин, огромный диван, который вмещал их всех одновременно, и окна во всю стену с видом на лес.
Банчан сразу же достал телефон, заказывая пиццу. Стае нужно хорошенько покушать после изнурительных диет.
— Сколько берём? — спрашивает прокручивая меню.
— Десять! — Чанбин ответил серьёзно, и когда все посмотрели на него, пожал плечами. — Что? Я голодный. Мы все голодные.
— Ты хочешь съесть пять пицц сам? — Хёнджин фыркнул, падая на диван в расслаблении.
— Могу попробовать.
— Возьми восемь. — Минхо говорит всегда практично. — Четыре больших, четыре средних. Разные. И что-нибудь только с мясом для этого, — кивает на Бина, который ухмыляется довольно.
Пока ждали доставку, парни расползлись по гостиной – кто-то в кресле, кто-то на полу на подушках, которые всегда хранились в плетёной корзине у камина. Чонин включил музыку – тихое и фоновое. Джисон рылся на кухне в поисках чего-то, что можно было бы съесть прямо сейчас. Атмосфера расслабленности и беззаботной – первый раз за месяцы, когда они могли просто быть в моменте, без графиков и камер.
Сынмин же забрался в дальний угол большого дивана, поджав ноги под себя. Комната вокруг него была полна движения и звуков – Чанбин спорил с Хёнджином о чём-то глупом, Ликси смеялся над их перепалкой, Минхо, как всегда, подкалывал младшего альфу насчёт его выбора музыки.
— Серьёзно, это что, плейлист для спа?
— А что не так? — Щенок обиженно надул губы. — Мне нравится.
— Тебе нравится музыка для массажа горячими камнями???
— Ты просто не понимаешь атмосферы, хён.
— Атмосфера – это когда я не засыпаю через пять минут.
Джисон гавкнул смехом, и даже Банчан улыбался, наблюдая за ними с мягким выражением лица, которое появлялось, когда лидер видел свою стаю счастливой в безопасности.
Их запахи вновь заполняли пространство, смешиваясь в знакомую симфонию, но уже умиротворённую и спокойную – мягкий мускат, ароматная гвоздика, вкусные специи, лёгкость кофе, нежность миндаля, свежесть соли, глубина ладана. Его стая. Его дом.
Сидя в окружении всего этого, он чувствовал, как странное ощущение недостатков пульсирует под кожей с каждым вдохом. Тяжесть в животе по прежнему не проходила. Головокружение заставляло мир слегка плыть по краям. И под всем этим была неумолимая тревога. Но тем не менее улыбка не сползла с лица, когда кто-то смотрел в его сторону. Он умел делалать вид, что всё в порядке.
Когда пицца наконец приехала, Банчан и Минхо вынесли коробки в гостиную, и началась привычная суета – все тянулись за кусками, спорили о том, кто съел последний с пепперони, подкалывали друг друга и дразнили.
— Джи, ты уже третью коробку открываешь! — Ликс пихает того в бок с насмешкой.
— Я инспектирую вкусы. — Хёнджин отвечает с набитым ртом и смеётся. — Это называется контроль качества!
— Это называется, ты жадный!
— Я предпочитаю термин «увлечённый едой»!
Сынмин взял кусок автоматически, откусил раз и понял, что не может. Вкус был неприятным – не плохим, просто... Неприятным. Как будто его вкусовые рецепторы работали не так, как должны.
Кусок пиццы оказался обратно на тарелке, а он просто сидел, наблюдая за остальными.
Они смеялись. Бинни действительно пытался съесть целую пиццу сам, Чан подбадривал его, а Джисон делал ставки, что альфа сдастся на шестом куске. Хёнджин крал еду с чужих тарелок, когда никто не смотрел. А Чонинни пытался сфотографировать момент, когда Ликс случайно уронил кусок сыром вниз, прямо на ковёр.
Так нормально. Так правильно. Так по-ихнему.
Только Сынмин чувствовал себя так, будто наблюдал всё это через вакуум. Он подвёл их сегодня и не мог избавиться от этой мысли. Упал в обморок за кулисами, заставил Чана рычать на менеджеров, вынудил стаю сорваться сюда вместо того, чтобы разъехаться по домам к семьям. Это была его вина – его слабость, его неспособность справиться с тем, с чем все остальные справлялись нормально.
Ему точно нужно было побыть одному. Нужно было личное пространство, где можно перестать притворяться, где не нужно держать маску. Поэтому он тихо встал, оставляя недоеденный кусок на тарелке.
— Хён? — Чонин заметил первым, обернувшись с выражением беспокойства. — Ты куда?
— Устал. — Сынмин попытался улыбнуться, но губы дрожат предательски. — Пойду прилягу.
— Ты почти ничего не съел... — Чанбин хмурится, откладывая свой кусок. — Даже одного куска не доел!
— Не голодный. — Покачав головой, уже отступая к лестнице. — Правда, Бинни. Просто нужно поспать.
Джисон начал приподниматься, готовый последовать за младшим, но рука Чана легла на плечо гаммы, останавливая. Их взгляды встретились на секунду, и Сынмин увидел понимание в глазах лидера – иногда человеку нужно побыть одному, даже в стае. Особенно в стае.
— Если что-то понадобится, мы будем здесь. — Чан улыбается мягко, одаривая красивой и понимающей улыбкой. Их старший альфа никогда не давил, только заботился. Идеальный.
Сынмин кивнул благодарно, не доверяя своему голосу, и быстро поднялся по лестнице. Его спальня была на втором этаже, в конце коридора – та же самая комната, которую он выбирал ещё тогда, когда они приехали сюда впервые. Небольшая, с балконом, выходящим на лес, с кроватью у стены и мягким ковром на деревянном полу.
Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, отрезая звуки чужих голосов, их смех, их присутствие. Тишина обрушилась на него, тяжёлая и абсолютная, и что-то в груди парня сломалось окончательно.
Он сполз спиной по двери, опускаясь на пол, и обхватил колени руками. Дышать было трудно – не физически, но эмоционально, как будто воздух застрял где-то между лёгкими и горлом.
Его тело подводило его. Снова. Всегда.
Он был слабым звеном. Тем, кто падал в обморок, пока остальные держались. Тем, кто не мог даже съесть кусок пиццы, пока они смеялись и наслаждались едой. Тем, кто сбегал в свою комнату вместо того, чтобы остаться со стаей.
С каждым днёма надежда на презентацию становилась всё более абсурдной, детской фантазией, от которой взрослый человек должен был стать победителем давним-давно.
Может, это и был его судьбой. Быть наблюдателем в истории, которая разворачивалась вокруг, но никогда полностью не обращала на него внимания. Быть тем, кто любил свою стаю всем сердцем, но никогда не мог принадлежать ей всецело, как и остальные активисты друга друга.
Его спина плотно прижималась к двери, мысли пока бурлили свободно, не прекращая поток самобичевания, который он старал подавляющими годами. Сегодня случилось что-то ненормальное, сломала его «Я».
Его стая была там, внизу, вместе, связанная невидимыми нитями феромонов и инстинктов природы их вторичных полов, создав что-то цельное и правильное.
И впервые за пару лет Сынмин почувствовал, как глаза защипало по-настоящему. Не просто влажность, а открытые слёзы, горячие и предательские, собирающиеся на ресницах.
Он зажмурился сильнее, пытаясь их остановить, но они всё равно скатывались по щекам неумолимо быстро.
Сынмин плакал впервые пару лет.
Плакал на полу своей спальни, окружённый тишиной и отвратительными звуками, что позволило себе сломаться.
Он ведь так любит свою стаю , но не может быть ее полноценной частью. Хуже быть уже не может. Он просто оставался тем, кем был сейчас – напуганным и истощённым щенком.