Work Text:
У Кифлия ателье, четвёрка девочек-учениц, каждая — как редкий камень в ожерелье, блестит по-своему. У Кифлия заботы по дому: готовка, воспитание, защита. У Кифлия во взгляде мягкость и теплота.
Олургио бранится себе под нос и думает, что шею Кифлию сломать — плёвое дело, если подобраться ночью. А ещё мнит себя учителем, набрал себе ученический выводок. И эту ещё, неведающую, от которой проклятием и даром разит так сильно, что Олургио на самом деле не уверен, как все остальные этого не замечают.
Коко — милая девочка с большим грехом за плечами. Почти такая же, как и её учитель.
Олургио клянёт себя последними словами и остаётся защищать их. Кто же, если не он? У Кифлия слишком тонкие кости и добрый взгляд.
Кисточник стучит коготками по полу и забирается к нему на выступ, когда Олургио заступает на ночное дежурство на крыше. Этот маленький прохвост знает в доме, какое упоительно-слащавое слово для ателье, все щели, и Олургио относится к нему с настороженностью. Сам Кисточник к Олургио не относится, наверное, никак: он, как и его хозяйка, слишком любит всех вокруг, чтобы выделять кого-то одного — Коко и её зверь одинаково безумные. Или наивные.
Олургио не знает, что хуже, но медленно поглаживает пальцем мохнатую круглую голову — и зверёк начинает довольно урчать.
— Кажется, ты ему нравишься, — Кифлий появляется из тени подобно кошке, и сейчас, в лунном свете, он кажется фарфоровым. Хрупкий. Беззащитным.
Олургио скалится:
— Ему нравятся все, кто покажется достаточно добрым. Как и тебе.
Кифлий без мантии — кожа да кости. Все углы торчат из-под ткани, да так, что пространства для воображения не остаётся практически никакого, разве что начинай гадать, где и какие шрамы сможешь отыскать на его белой коже. Олургио подспудно чувствует вину, хотя и знает, что ничего бы сделать не смог.
Их союз длится уже достаточно долго, чтобы перестать винить друг друга хоть в чём-то. А ещё у Кифлия приличная стряпня, и это вполне можно считать за достойный повод остаться и не менять ателье ещё один год. И ещё один. И ещё.
Кифлий садится рядом, и Кисточник тут же забирается ему на колени. Кажется, добрый учитель импонирует ему всё же больше, чем хмурый и подозрительный страж. Кифлия все всегда любят больше.
— Не ревнуй, — смеётся сам Кифлий. — Просто Кисточник ещё не привык к тебе. Но его любимица — всё равно Коко.
— И давно ты разбираешься в логике кисточников?
— Примерно с тех пор, как понял, почему маговолки так скалятся, стоит кому-то забрести на их территорию.
Олургио глотает шпильку, лишь бы не дать повода для сомнений, но подспудно знает: Кифлий не зря стал учителем, он на самом деле научился смотреть вглубь. Наставлять Агату в её постоянном стремлении впечатлить мать. Утешать Коко в скорби по совершённому преступлению. Видеть молчаливую ревность в безэмоциональных глазах.
Кифлий гораздо умнее, чем хочет казаться, представляясь милым и добрым, но под кожей у него сталь и взорванные звёзды собственных утрат.
Олургио считает его невероятно хрупким и старается беречь так, как может. Но поможет ли? Он накидывает на него свой плащ, чтобы не видеть, как торчат тут и там углы: позвонки, запястья, локти — он ведь знает их наизусть. Они слишком давно в этом странном союзе.
Нужно уже что-то делать со всем этим, пока всё не стало совсем фатально. Но не сейчас. Может быть, через год. Или ещё один. Или ещё.
— Хочешь чего-нибудь, чтобы согреться? — вместо очевидного спрашивает Кифлий. Наверное, он и правда хороший учитель. И отвечает сам себе тут же, не дожидаясь скрипучих ответов Олургио. — Я принесу немного супа. Сейчас будет в самый раз.
Маговолк под шкурой Олургио машет хвостом и довольно рычит. Все выступающие косточки хрупкого Кифлия — это его забота, даже если они оба знают, что косточки эти — давным-давно стальные. На этот год точно. И, может быть, на все последующие.
Кисточник, соскочивший в колен Кифлия, прижимается к бедру Олургио. Кажется, их обоих приручили безумные люди со слишком большими сердцами. Но оно и к лучшему.