Chapter Text
Радиостудия гудела, словно улей на солнцепёке.
Лампы потрескивали от жара; по серому полу вились кабели — чёрные, как ужи, тянущие к микрофонам медные пасти. Сотрудники сновали туда-сюда, поспешно переговариваясь: кто-то подбирал упавшие со стола бумаги, кто-то проверял уровень шума, а кто-то привлекал внимания звуковиков — до прямого эфира оставалось всего три минуты.
Франклин Уитфорд — молодой человек в аккуратном бежевом костюме, рубашке с накрахмаленным воротником и ярким зелёным галстуком — перебирал карточки с вопросами. Делал он это столь неторопливо, будто листал меню, а не готовился к интервью.
Напротив него сидел темнокожий парень в чёрном пиджаке.
— Incroyable, [Невероятно] — усмехнулся он. — Я на радио... Mamà гордилась бы мной.
— Несомненно, мистер...— Франклин бегло коснулся взглядом одной из карточек. — Мистер Дюпрé.
Слова прозвучали суховато, впрочем иначе и быть не могло. Очередной рабочий день, очередной эфир, очередное имя, которое, хотя и отличалось от типичных бостоновских имен, для Франклина останется просто набором букв.
Дверь в студию открылась.
— Мистер Крейн, — поздоровался техник.
— Вечер добрый, — томно вздохнул продюссер.
Гарольд Крейн всегда выглядел утомлённым. Жилистый, с горбатым носом и усами-штрихами — такими редкими, что невольно возникало ощущение, будто он каждое утро рисует их перед зеркалом карандашом.
— Не радио, а какой-то цирк. Надеюсь, хоть здесь всё в порядке…
Он уже собирался пройти дальше, но взгляд его зацепился за фигуру за столом напротив Франклина. Тонкие брови едва заметно приподнялись.
— Эй, Уолш, — он щёлкнул пальцами в сторону ближайшего техника и чуть кивнул в сторону стола. — Это ещё кто?
Уолш на секунду замялся.
— А… да. У нас вышла накладка. Мистер Беннетт в последний момент отказался от эфира — какой-то инцидент, мы толком не поняли… пришлось срочно искать замену.
— И вы нашли… его?
Уолш неловко повёл плечом.
— Он играл на открытии «Старфаллс», и ещё паре хороших мест… Артист на слуху, в такой срок он лучшее, что удалось найти.
Крейн ещё раз оценивающе оглядел Честера с головы до ног, на мгновение задержав взгляд на чёрном чехле у ножек стула. Затем тяжело вздохнул, потирая виски.
— Прекрасно.
Он выпрямился, будто стряхнул с себя раздражение, и уже с наигранной лёгкостью направился к столу. Улыбка легла на лицо быстро — отработанная, служебная, не доходящая до глаз.
— Господа.
Франклин лишь кивнул, не поднимая взгляда от карточек.
— Добрый вечер, мистер Крейн.
Тот одобрительно хлопнул его по плечу — коротко, по-свойски, с тем тёплым покровительством, которое полагается лучшим сотрудникам.
Честер тем временем поднялся и протянул руку.
— Благодарю за приглашение, сэр.
Крейну пришлось ответить рукопожатием, беглым, словно касание затянулось на долю секунды дольше, чем ему хотелось.
— В нашей программе давно не было музыкантов. Решили, так сказать, освежить эфир.
Честер чуть улыбнулся.
— Le plaisir est pour moi, — произнёс он мягко, с едва уловимой тенью насмешки, и добавил уже по-английски:
— Удача на моей стороне.
Улыбка Крейна не дрогнула, но стала тоньше.
— Давайте только в эфире без этого вашего… французского, — заметил он, чуть понизив голос. — У нас всё-таки Бостон, не луизианский салон. Думаю, понимаете.
Бровь Честера едва заметно дрогнула.
Повисла короткая пауза.
— Две минуты до эфира! — раздался голос техника из-за пульта.
Крейн словно вспомнил, где находится. Он ещё раз хлопнул Франклина по плечу — уже на ходу.
— Работайте, господа.
И, не оборачиваясь, направился за стекло, где его силуэт почти сразу растворился в отражениях ламп и приборов.
Франклин надел наушники, поправил их, чуть склонив голову.
Загорелась красная лампочка.
— Добрый вечер, дорогие слушатели, — голос Франклина был ровным и приятно бархатистым. — С вами Франклин Уитфорд и программа «Голос нового поколения». Сегодня у нас в гостях человек, чья музыка всё чаще звучит в лучших заведениях города и, смею заметить, уже начинает претендовать на звание визитной карточки бостонского джаза.
Господин Честер Дюпрé… рад приветствовать в нашей студии.
Честер наклонился чуть ближе к микрофону.
— Спасибо за приглашение. Для меня честь быть здесь.
Франклин на секунду перевёл взгляд на карточки, но это было скорее привычкой, чем необходимостью.
— Расскажите нашим слушателям, как начался ваш путь. Давно в Бостоне?
— Второй год. До этого исколесил почти всю Луизиану с небольшой группой. Знаете, как это бывает: пятеро парней с горящими глазами, последние деньги — в инструменты, а вместо экипажа — старый грузовик, готовый развалиться на ближайшей заправке.
Честер сделал паузу, будто прислушиваясь к далёкому гулу прежних дорог, и улыбнулся:
— Но рано или поздно хочется выбраться из родного болота. Так что я решил проверить, сможет ли моя музыка растопить бостонские сердца.
Франклин едва заметно кивнул, и уголок его губ дрогнул — жест столь сдержанный, что его можно было принять за тень света на лице.
— Похоже, вам это вполне удаётся.
Честер коротко усмехнулся, и в этой усмешке скользнуло что-то живое, почти лукавое:
— Возможно. Или мне просто повезло встретить здесь правильных людей.
Франклин кивнул, уже поднимая следующую карточку, когда музыкант, будто между прочим, добавил:
— Хотя, признаться, пробиваться здесь не так-то просто людям вроде меня. Массачусетс не слишком жалует тех, чья кожа темнее стакана молока.
По ту сторону стекла Гарольд Крейн поперхнулся кофе так резко, что даже сквозь перегородку это отозвалось глухим, почти призрачным звуком.
Франклин оторвал взгляд от карточек, впервые посмотрев на Честера прямо.
— В любом большом городе...свои трудности, — ровно заметил он.
Честер чуть склонил голову, и его усмешка стала тоньше, острее:
— C’est la vie, [Такова жизнь] — мягко произнёс он.
Франклин на мгновение задержал взгляд на Честере дольше, чем позволял формат передачи. В этом взгляде не было ни одобрения, ни явного раздражения — дерзость прозвучала, была услышана и отложена.
Он спокойно опустил глаза к карточкам, словно ничего не произошло.
— Перед интервью мне сообщили, что вы настоящий мастер импровизации, мистер Дюпрé. Как насчёт того, чтобы доказать это нашим слушателям? Сыграете что-нибудь прямо сейчас?
Честер усмехнулся — легко, почти благодарно.
— С превеликим удовольствием!
Он наклонился, откинул крышку футляра, и в тот же миг металл саксофона вспыхнул под студийным светом так ярко, будто в комнате зажглось крошечное солнце. Пальцы скользнули по гладким изгибам — уверенно, с той бережной точностью, которая выдаёт не просто привычку, а привязанность к любимому инструменту. Трость легла на место, вдох — короткий, собранный — и воздух наполнила... Не, не мелодия. Полёт. Стремительный вихрь, полный озорных искр. Он то устремлялся вверх, то возвращался, оставляя за собой след из вибрирующих, тёплых нот.
Франклин невольно задержал дыхание. Его взгляд снова нашёл пальцы Честера, стремительно перебирающие клапаны.
Талант у парня был. Не признать этого значило бы солгать самому себе.
— У этого… артиста слишком длинный язык, — вполголоса процедил Крейн. — Если он ещё раз решит устроить здесь представление не по сценарию, я вам всем головы поотрываю.
Техник нервно кивнул, не отрывая глаз от пульта.
Последние ноты рассеялись. Честер опустил инструмент с почти небрежной лёгкостью, словно только что не взмывал куда-то выше потолка, а просто поставил точку в короткой фразе.
— Впечатляюще, — произнёс Франклин, позволив себе сдержанные аплодисменты. — Неудивительно, что ваши выступления собирают залы.
Уголок губ Честера дрогнул. Он чуть склонил голову — жест был вежливым, но в нём чувствовалась привычка к вниманию. Саксофон мягко лег на стол, музыкант опустился в кресло.
— Люблю импровизацию за то, что в ней не может быть неверных нот. А если и есть такая, то она обычно красивее всех.
Дальше всё пошло ровно, почти безукоризненно. Франклин задавал вопросы, Честер рассказывал про ночные клубы, товарищах по нотному стану и холодных бостонских ветрах, к которым все никак не привыкнет. С легкой усмешкой, саксафонист передал привет миссис Харлоу — дальней родственнице по отцовской линии, что протянула ему руку, когда он только сошёл с поезда и помогла встать на ноги.
Когда эфир близился к завершению, Франклин слегка подался вперед:
— Благодарю вас за этот вечер, мистер Дюпрé. Думаю, наши слушатели ещё не раз услышат ваше имя.
Короткая пауза.
— Напоследок… возможно, вы хотите сказать им несколько слов?
Честер посмотрел вверх, будто действительно выбирал слова, но Франклин уже уловил этот блеск в его глазах — опасный, мальчишеский, предвещающий что-то лишнее.
— Если позволите… — мягко начал он. — Я бы пожелал слушателям не столько удачи, сколько… стойкости.
Франклин едва заметно напрягся, но не перебил.
— Сейчас тяжелые времена, — продолжил Честер. — С тех пор как рухнула Уолл-стрит, кажется, вся страна осталась без воздуха. Предприятия затягивают пояса, фабрики увольняют рабочих, заводы урезают зарплаты, а честные работяги не знают, удастся ли им пережить зиму. Люди сверху призывают всех набраться терпения. Но завтрашний день еще никогда не казался таким неопределенным.
В глазах Франклина мир словно поблёк, став лишь блеклым фоном для фигуры напротив. Честер сидел, сцепив пальцы, слегка подавшись вперёд, и улыбка его была лёгкой и ленивой — той самой, что бывает у человека, для которого чужое напряжение не более чем занимательное зрелище.
Черты лица Честера были выразительными, словно искусно вырезанные из тёмного дерева: высокий лоб, пухлые губы, скулы, которые играли тенью при каждом движении. Тёплый свет лампы ласкал его кожу, заставляя её отливать бронзой.
В рубке стало очень тихо. Франклин словно забыл, что все еще на работе. Но взгляд случайно соскользнул за спину Честера, к стеклу. Крейн, побледневший от раздражения, делал резкие, широкие жесты, беззвучно крича: заканчивай!
Франклин моргнул, словно просыпаясь, опустил глаза к карточкам и, тихо прокашлявшись произнес:
— И всё же, Бостон не из тех городов, что легко сдаются. Здесь умеют держаться на плаву. На этой оптимистичной ноте, мы вынуждены прощаться. Благодарю вас за этот вечер, мистер Дюпрé. С вами был Франклин Уитфорд… Оставайтесь с WBNR и берегите себя.
Лампочка погасла.
Улий вновь загудел: скрип стульев, шорох бумаг, приглушённые голоса.
Франклин не сводил глаз с Честера. Тот снял наушники и откинулся в кресле, слегка подтягиваясь.
— Уитфорд! — голос Крейна прорезал пространство, как нож. — На минуту.
Честер лишь усмехнулся.
— Pardonne-moi, cher, [Прости, дорогой] — он подмигнул Франклину. — Соблазн позлить твоего босса был слишком велик.
Франклин ничего не ответил. Лишь поднялся, механически собрав карточки, и направился к двери. Уже на пороге он чуть замедлил шаг и, почти незаметно, обернулся, глядя Честер склонился над футляром, аккуратно укладывая саксофон, будто это было нечто живое.
Крейн ждал его за стеклом, сжав в руке чашку так, что тонкий фарфор казался на грани треска.
— Что это было, Уитфорд?
— Голос нового поколения.
— Не остри, — раздражённо бросил Крейн. — Кризис? Ты серьёзно пустил это в эфир?!
Он сделал шаг ближе, понизив голос:
— Ещё и под конец язык проглотил. Где твоя хватка?
Франклин поднял взгляд.
— Гость оказался… разговорчивее, чем ожидалось.
Крейн скривился.
— В следующий раз — держи поводок короче.
— Учту, мистер Крейн, — кивнул диктор, но за вежливостью не таилось ни капли раскаяния.
Ему хотелось лишь одного — поскорее закончить этот разговор и вернуться к Честеру...
По ту сторону стекла музыкант как раз перебросился парой слов со звуковиком, неторопливо накинул пальто и, будто не имея ни единой причины задерживаться, направился к выходу.
«Он уходит?.. Уже?»
Гарольд устало вздохнул, и раздражение на его лице наконец начало таять. Он хлопнул Франклина по плечу, и было открыл рот, чтобы сказать что-то ободряющее, когда Франклин внезапно обошёл его, направляясь к коридору.
Там его уже поджидала живая стена: ассистенты с коробками, техники со стойками, секретарши с кипами бумаг. А впереди — всего на одно короткое сердцебиение — мелькнула худая фигура с чехлом для саксофона. И исчезла.
Хлопнула наружная дверь.
— Чёрт…
Франклин почти вжался в стену, протискиваясь между металлической стойкой и чужим плечом. Кто-то раздражённо цокнул языком, другой бросил вслед недовольное: «Полегче!», — но Франклин этого даже не слышал.
Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо ледяной плетью. Франклин остановился на ступенях радиостудии, тяжело выдыхая облачко белого пара.
В свете бледных фонарей несколько прохожих спешили вниз по улице, и ни один из них не был Честером Дюпрé. Будто музыкант просто растворился, так же легко, как растворялись в эфире последние ноты его импровизации.
Несколько секунд Франклин просто стоял неподвижно, вглядываясь в вечерний сумрак. Затем нахмурился, привычным движением поправил галстук и вернулся в студию.