Work Text:
Ричард ненавидит Рокэ Алву.
Да, это некрасиво и несправедливо, да, он ему стольким обязан. Но, в конце концов, за собственные эмоции мы отвечать не можем — мы в ответе только за свои слова и поступки. А эмоции просто следует учитывать и по возможности проговаривать для себя. Чтобы какой-нибудь всплеск собственных чувств не стал для тебя неожиданностью. Нет, ну элементарные же вещи, да? Всякий, кто хоть что-то читал по психологии, это знает.
За что же он его ненавидит? В сущности, ни за что. И за все сразу. За то, что он такой Алва. За то, что он так безупречен и невозмутим. За то, что родился с серебряной ложкой во рту, за то, что не просто Алва, а «тот самый Алва», сын «того самого Алвы», но при этом нет, не живущий в тени славы и заслуг именитого отца, а наоборот, ушедший в другую, новую область и сделавший себе имя самостоятельно, с нуля.
За то, что ему все всегда удается.
За то, что он так прекрасен. Ричард все думал, будто ему кажется. В конце концов, ну что он может понимать в мужской красоте? Что девчонки по Алве свунятся — так мало ли по кому они свунятся, они, вон, по Альдо Ракану свунятся, а что в нем такого, в этом Ракане? Ну, если кудри золотые остричь? Мужик как мужик, два раза не взглянешь... Но как-то раз, когда они с Алвой были на кафедре вдвоем, вломившийся, по своему обыкновению, Эмиль Савиньяк — Ричард близнецов именно так и различал: Лионель всегда входил, Эмиль — врывался; его однокурсник Арно выглядел вменяемым компромиссом между двумя по-разному сумасшедшими старшими братьями, — так вот, вломившийся Савиньяк мимоходом поприветствовал Алву: «А, привет, эталон мужской красоты!» И, перехватив изумленный взгляд Ричарда, немедленно пояснил: мол, в давние-давние времена, когда они все втроем ходили в театральную студию — «Да, Дик, был в нашей бурной юности и такой эпизод! Ну как зачем: девочек клеили, ясное дело!» — так вот, когда они все втроем ходили в театральную студию, где, как обычно во всех подобных тусовках, на одного мальчика приходилось две целых, три десятых девочки, «нас, Ричард, непременно бы растерзали, как пить дать — но героический Алва вызывал огонь на себя! В его присутствии ни на кого другого просто внимания не обращали. А уж когда он гитару в руки брал...» Так что да, Ричард ненавидит Алву и за красоту тоже. Потому что сам он такой невзрачный, такой обыкновенный. Особенно Ричард ненавидит эти длинные ресницы, и двойную тень, которую они отбрасывают на скулы, когда Алва, задумавшись, прикрывает глаза, и то, как эта тень вспархивает бабочкой, когда Алва, очнувшись, устремляет пристальный взгляд на Ричарда... ну, или на кого-нибудь еще.
И отдельно — за то, что Алва в свои сорок лет выглядит если не ровесником Ричарда, то вполне еще молодым человеком. Он, небось, и в сорок пять будет таким, и в пятьдесят, может себе позволить... Папа вот в свои сорок выглядел на все сорок, да еще и с лишним. И четверо детей, и рутинная работа в провинциальном вузике, и вечные разборки с мамой из-за всего подряд, в основном оттого, что Эгмонт был, увы, не так совершенен, как ей хотелось бы, и постоянные подработки, потому что на преподавательскую зарплату четверых не прокормишь, благо, в провинциальном городке всегда нужны репетиторы для ленивых оболтусов, мечтающих о столичном университете... А потом папа уже никак не выглядел. Потому что в сорок лет с ним случился инфаркт. Обширный инфаркт. Даже до больницы не довезли. Осталась только фотография на могилке — увеличенное фото на рабочий пропуск, фоткаться папа не любил.
И мама, в числе прочего, говорила, что в могилу его свел Рокэ Алва. Потому что когда в свое время встал вопрос, кому достанется ставка в университете, между добросовестным, трудолюбивым, безотказным, но звезд с неба не хватающим Окделлом и восходящей звездой Алвой, которому — случай небывалый! — кандидатскую диссертацию сразу зачли как докторскую, выбрали именно Алву. Папа это Алве простил, кажется, сразу, а мама вот нет. Мама всегда говорила, что все это вышло не просто так. Что только такой простофиля, как Эгмонт, мог не заметить: Алва подсуетился, подсидел, воспользовался папочкиными связями... «Предатель!» — шипела мама. Ричард всегда верил маме, а про папу думал, что он просто добрый, потому Алву и выгораживает. Но попав в универ и поближе познакомившись с Алвой, он понял, что прав был папа. Алва в жизни не стал бы суетиться и подсиживать. Это ниже его достоинства, да ему и не надо: он просто лучший. Лучший из лучших. Вундеркинд, поступивший в четырнадцать лет, учившийся на двух отделениях сразу, в двадцать пять лет доктор наук, в тридцать два — профессор, без пяти минут академик... И за это Ричард ненавидит его отдельно.
Потому что сам он не лучший из лучших, и даже не просто лучший — обычный середнячок-хорошист, с четверки на пятерку, даже на красный диплом не натянул. Честно скажем: была бы у него в дипломе и тройка, если бы не тот же Алва. Это был второй курс, Дикон тогда Алву еще считал мерзавцем и всячески избегал, но экзамен по своему предмету Алва всегда принимал лично. А Дику достался билет, который он, как назло, еле знал, и он еще растерялся, и испугался Алвы, и так нервничал, и, в общем, на ответе плавал отчаянно. Алва минут десять послушал его бестолковое блеянье и мычание, полистал зачетку и сказал:
— Так, Окделл. Кому другому я бы поставил тройку и отпустил с миром. Но вам я тройку ставить не стану, вы можете лучше. В начале того семестра придете на переэкзаменовку. До свидания.
Дик чуть не умер тогда. На переэкзаменовку — это же для него был конец света. Это дураки и лентяи всякие идут на переэкзаменовку, а он!.. Алва это нарочно!.. он хочет его утопить!..
Все зимние каникулы он просидел над учебниками по предмету, прошел все заново, с начала до конца. Все статьи прочитал, на которые в семестре времени тупо не хватило. В последний день каникул он пришел к Алве на кафедру, дрожа, как овечий хвост. Алва разложил билеты, Дик вытянул, посмотрел — оба вопроса он вроде знал, но...
Алва посмотрел на часы.
— Что ж, полчаса вам на подготовку. А я пока пойду пройдусь до буфета. Я думаю, мне нет нужды говорить, что я рассчитываю на вашу порядочность?
Дик побагровел от возмущения, но Алва, не дожидаясь ответа, вышел и запер за собой дверь кафедры. А Дик остался внутри. Наедине с полудюжиной книжных шкафов, набитых кафедральной литературой: журналами, сборниками статей и учебниками, в которых содержались ответы на все вопросы всех билетов. За полчаса Дик запросто мог найти и спокойно переписать все нужное. Разумеется, он даже не встал из-за стола.
Ровно полчаса спустя Алва вернулся с чашечкой свежесваренного шадди. Уселся напротив и принялся гонять Дика... нет, не по вопросам билета, а по всему курсу, вдоль и поперек. По тому, что было на лекциях, и чего не было. Надо сказать, что Дик был отчасти к этому готов и держался вполне достойно. Он обнаружил, что на каждый вопрос хоть что-то, да может ответить.
Но наконец Алва задал вопрос, ответа на который Дикон не знал вообще. Ну честно, не знал. Ну не было этого в курсе. Или он прослушал. Ну не знал он этого, хоть убейте. Любой нормальный студент на его месте уж как-нибудь извернулся и нашелся бы, что ответить. Но Дик же тупой. Он просто вздохнул и сказал:
— Простите, профессор, этого я не знаю.
Алва откинулся на спинку своего стула, отхлебнул безнадежно остывший шадди и гнусно усмехнулся. И сказал:
— Ну хорошо. Вообще-то этого никто не знает, даже я. Этот вопрос до сих пор не решен. Я просто так спросил, на всякий случай: вы так хорошо все отвечали, ну а вдруг вы и это знаете? В общем, имейте в виду: если надумаете поступать в магистратуру, можете проситься на нашу кафедру, я буду за.
Дику отчаянно захотелось его убить. Но зато уж никто бы не сказал, что пятерка, которую в итоге влепил ему Алва, была поставлена незаслуженно!
* * *
Но красного диплома у Дика так и не вышло. И в магистратуру он не пошел. Остался работать при кафедре, но поступать не стал. Денег не было. Может быть, потом, через пару лет или лет через пять, но сейчас — нет. Потому что нужны были деньги, надо было зарабатывать и посылать семье, а иначе Дейдре непременно устроится подрабатывать, а ей нельзя, она тогда совсем учебу забросит, дурочка же еще. И Айрис через год заканчивает, нужно, чтобы вот она в магистратуру поступила обязательно. Ей нужнее. Чтобы не быть как мама. Вообще-то нет, Ричард не видел ничего плохого в том, чтобы быть как мама, у них лучшая в мире мама, но чтобы Айрис стала как мама — этого он не хотел. А уж Айрис-то как не хотела! Замуж на предпоследнем курсе, четверо детей, никакой своей жизни, все ради мужа и детей... нет! Пусть у Айрис будет своя жизнь, какую она хочет. А он, Дик, ну, как-нибудь. Он что-нибудь придумает.
И, короче, он устроился на кафедру, его охотно взяли, и можно было еще подрабатывать репетиторством и... в общем, вполне можно было жить. Только он как-то рассчитывал, что ему позволят остаться в общаге, а оказалось, что нет, не положено, общежитие только для студентов. Ну и ладно, он принялся не спеша искать себе какую-нибудь квартиру... ну то есть понятно, что не квартиру, а так, комнатенку, где много соседей... а жил пока на кафедре, там был такой закуток с диванчиком, на случай, если кто из преподов захочет отдохнуть и попить тизану в тишине. И где-то с неделю или больше Дик так прожил, потому что комнатенка что-то все никак не находилась, а потом в одно прекрасное утро он проснулся оттого, что на него пялился Рокэ Алва. Алва — он так умеет смотреть, что покойника подымет, не то что спящего. И когда Дик проснулся, Рокэ Алва спросил: «Что, юноша, так вчера заработались, что домой дойти сил не хватило? Что-то я не вижу плодов ваших трудов неправедных!» — и выразительно огляделся в поисках пустых бутылок, окурков и Создатель весть какие еще следы неправедной жизни он там рассчитывал увидеть. А Дик, вместо того чтобы попросту молча кивнуть и спустить дело на тормозах, как дурак, принялся объяснять, и нечаянно взял и рассказал все как есть. Что из общаги выперли, а квартира все никак не находится, потому что то, что находится, все как-то не по деньгам, и поэтому вот. Говоря это все, он лихорадочно метался по закутку, собирая полотенце, и зубную щетку, и расческу, и бритву, и чашки, чтобы помыть, и кипятильник, чтобы налить, чтобы когда все придут, то уже все было как следует. И когда Дик уже стоял на пороге с полотенцем и щеткой в одной руке и букетом чашек в другой, собираясь идти в туалет, Алва небрежно сказал:
— Знаете что, можете пока пожить у меня. Живу я один, квартира большая, уж как-нибудь не стесните.
И Дик как-то так легко согласился, потому что рассчитывал, что его вроде как нанимают вести домашнее хозяйство. Ну, убираться там, стирать, посуду мыть, вот это все. Тем более, он же это прекрасно все умел, мама очень следила, чтобы они не росли белоручками, а он же старший, мамин помощник... Но потом оказалось, что у Рокэ есть домработница, что бесплатная прислуга ему нужна как собаке пятая нога, тем более, извините, непрофессиональная, ради Леворукого, ничего тут не трогайте, юноша, Кончита знает, как надо, а вы нет. И в конце месяца Дик, страшно смущаясь и мечтая провалиться сквозь землю, попытался сунуть Алве деньги: ровно ту сумму, которую он планировал платить за съемную комнату. Дик прекрасно понимал, что для Рокэ это жалкие гроши, но...
Алва непонимающе уставился на жиденькую пачку купюр, потом заржал неприлично и сказал Дику, чтобы он эти деньги лучше прогулял с девушками. «У вас же есть девушка? Нет? Ну как же вы, заведите срочно!» Потрепал по плечу и скрылся у себя в кабинете, куда Дику вход был строго-настрого запрещен. Туда даже Кончиту пускали только под присмотром хозяина.
Дик только вздохнул и отправил деньги маме. Маме он, конечно, не говорил, где живет, просто написал, что вот, снял наконец комнату недорого, и несколько фоток прислал. Если правильно выбрать ракурс, получалась нормальная такая комнатушка в бабушкиной квартире, ничего особенного. Главное, чтобы антикварный письменный стол и резной комод в кадр не попали, а кровать и занавески были самые обыкновенные, если не вглядываться.
* * *
И стали они жить вдвоем с Рокэ Алвой. Плюс еще Моро. Это кот. Жуткий такой котяра, то ли чистокровный мориск, то ли помесь мориска с Изначальной Тварью (Дикон очень надеялся, что про Тварь хозяин котика пошутил, но в глубине души подозревал, что нифига он не шутил), с виду больше всего похожий на нетопыря. Рокэ сразу предупредил, что котик строгий, фамильярностей не терпит, руки лучше не протягивать; но через пару дней Дикон, вернувшись из душа, обнаружил кота в своей разобранной постели. Так что, видимо, фамильярностей Моро не терпел исключительно с чужой стороны, а себе он их позволял охотно. Ну и так как-то они с Диком ужились успешно, хотя Дик, конечно, кошек терпеть не мог, как любой порядочный эсператист.
И, в общем, отлично им жилось, но Дик Рокэ Алву все равно чуточку ненавидел. Ни за что конкретное, просто так. Дик и сам понимал, что это нехорошо с его стороны, но а чего он такой! И зачем он так! Тем более, каждый раз, как он уже почти переставал ненавидеть Рокэ Алву, Алва, как нарочно, говорил или делал что-нибудь такое, чтобы Дик его снова возненавидел. Нет, ну серьезно, как нарочно, и еще как будто ждал, когда у Дика, наконец, лопнет терпение и Дик взорвется! А Дик этого, понятно, себе позволить не мог, потому что деньги все, которые он планировал на съем жилья, теперь уходили матушке, и куда бы он тогда делся? Ну надоел ему Дик, хочет он, чтобы Дик наконец съехал — так бы прямо и сказал, Дик бы уж тогда нашел бы какой-нибудь способ... на кафедре бы снова пожил, в конце концов, нормально же было. А то ведь нет! Наоборот, например, в один прекрасный день, когда у Дика как-то кончились все деньги, потому что пришлось отдать в ремонт ноутбук, и еще пара уроков отменилась, потому что ребенок заболел, и вдруг оказалось, что в конце зарплаты еще очень много месяца, — в общем, Алва посмотрел, как Дик по второму разу заваривает тот же пакетик тизана, молча встал и налил ему из своего заварника. Потом подошел к холодильнику, открыл и сказал:
— Если что надо, берите. Спрашивать разрешения не нужно, вы тогда ничего брать не станете, поэтому просто берите, и все. От пачки котлет и бутылки кефиру я не обеднею, не переживайте.
— Вы же не пьете кефиру, — буркнул Дик, чтобы что-нибудь сказать. На самом деле, он умирал от стыда, но ужинал он вчера черствым нарезанным батоном, который втихаря пожарил на хозяйском постном масле, взятом без спросу, и завтракать собирался тем же батоном, потому что больше ничего не осталось...
Алва хмыкнул и пожал плечами.
— Буду пить. Кефир полезен для здоровья, сами же говорили!
Дикон действительно это говорил, а Алва ему тогда ответил, что не настолько дорожит своим здоровьем, чтобы вливать в себя эту неудачную попытку сделать вино из молока. Однако на следующий день в холодильнике в самом деле появился кефир, и с тех пор появлялся регулярно каждый раз, как Дик приканчивал очередную бутылку. Чтобы кефир пил сам Алва — этого Дик не замечал, но не пропадать же было добру, верно?
* * *
А потом у них в ванной отвалилась полочка. В большой ванной, где стояла ванна (была еще маленькая, там вместо ванны была душевая кабинка). Дикон услышал грохот, выглянул из своей комнаты, увидел, как Алва деловито прикручивает полочку на место (она была на присосках), и спрятался обратно.
Полчаса спустя полочка отвалилась снова. Дикон услышал грохот, высунулся из дверей, как кукушка из часов, и увидел, как Алва выходит из своей комнаты и задумчиво разглядывает полочку. Это было редкое зрелище: профессор Алва в затруднении! Дикон тихо полюбовался, как он, бормоча сквозь зубы что-то на родном кэналлийском, снимает с полочки все флаконы с гелями, шампунями, ароматическими маслами и пенами для бритья, которые успел расставить заново, и снова спрятался к себе, рассудив, что в его помощи профессор Алва всяко не нуждается.
Еще полчаса спустя, как по часам, полочка отвалилась снова. На этот раз к дверям ванной Дик с Алвой подошли одновременно, но в дверях Дик вежливо пропустил профессора вперед.
— Разрубленный Змей! — задумчиво сказал профессор. — Похоже, присоски накрылись.
— Да, я уже тоже пошерстил в сети, — кивнул Дикон.
— Это все потому, — печально сказал Алва, — что я в свое время захотел сэкономить. В смысле, сэкономить себе нервы на общении с мастеровым, который станет вешать эту кошкину полку. Поэтому полку купил не на шурупах, а на присосках. И вот результат. Хм. Видимо, без мастерового тут все же не обойтись.
Дик огляделся и уверенно сцапал с соседней полочки (полочек в ванной было существенно больше одной: все шампуни и гели Алвы на одной полочке бы не поместились) нагло торчащую там интимную смазку. Смазка была одним из пунктов, за которые он Алву тихо ненавидел. Мало ли кто чем пользуется — но зачем же, спрашивается, такие вещи на виду-то держать? На осторожный вопрос Дика бесстыжий Алва только плечами пожал: средство личной гигиены, где ж его, спрашивается, еще-то держать, как не в ванной? Дик, который даже стираные трусы на просушку в ванной развешивать стеснялся, больше ничего говорить не стал. А теперь вот, гляди-ка, пригодилось!
Он добыл в аптечке спиртовую салфетку, быстренько протер силиконовые присоски и кафельную стенку в том месте, где полагалось висеть полочке, и щедро умастил присоски смазкой.
— Я в сети прочел, — пояснил Дик Алве, который с любопытством наблюдал за его манипуляциями, — пересохшие силиконовые присоски можно на интимную смазку сажать. Держит не хуже клея, говорят!
Он деловито открутил гайки, прикрутил полку на место, подергал... вроде держится!
— Только загружать погодите пока, — попросил он Алву. — Пусть просохнет.
И гордо удалился к себе. Вот ведь, есть все же и от него хоть и небольшая, а польза!
* * *
— На свидание? — светским тоном поинтересовался Алва, проходя с кухни к себе в кабинет мимо Дика, прихорашивающегося перед зеркалом в прихожей. Дик уронил руку с расческой и изумленно уставился в зеркало на остановившегося за спиной профессора.
— А вы откуда знаете?
— О-о, это сложная задача, не только лишь всякий ум способен ее решить! Уходя на работу или куда-нибудь еще, вы обычно причесываетесь так: раз-два-три! А тут я успел сходить на кухню, сварить себе шадди согласно всем правилам строгого морисского этикета, перелить его в чашку и вернуться, а вы все еще торчите перед зеркалом. Или вас пригласили на прием в Ружский дворец, а я об этом не знаю? Тогда, простите, где ваш парадный костюм?
Костюм Дика был чудовищно непараден: он просто натянул свою лучшую футболку и поверх нее — приличную куртку (единственную). Вальхен Придд его бы не одобрил, но Дик надеялся, что Катари не та девушка, которую на первом же свидании нужно сразу вести в ресторан. Тем более, что на ресторан его денег попросту не хватило бы.
Но вот с прической надо же было что-то делать! Дик еще раз провел расческой по волосам и опять посмотрел в зеркало, точно надеялся, что некая астэра вдруг сжалится над ним, щелкнет пальцами, и эти вот дурацкие вихры сами собой улягутся как надо. В школе мама его попросту стригла машинкой всякий раз, как волосы отрастали длиннее, чем на полпальца, говоря, что это и мужественно, и гигиенично. Класса до шестого Дик ныл, пытался объяснять, что его лысым дразнят, а потом и ныть перестал — да и не до того сделалось, папа же умер. В университете он некоторое время пытался бороться со своей прической, а потом махнул рукой. На работе пожилые профессорши качали головой, но особо не донимали. Но теперь...
— К вашему сведению, юноша, — вторгся в его скорбные размышления насмешливый голос Алвы, — далеко не у всех людей волосы укладываются сами собой. Иногда им следует помочь.
— Угу, — печально кивнул Дик и снова провел расческой. — А как?
— Нет, ну вы как дитя малое! Если сами не разбираетесь, могли бы хоть у сестер спросить, у вас же куча сестер, я правильно помню?
— Сестры тоже не разбираются, — мрачно ответил Дик. — Мама им всю жизнь косы заплетает.
Алва молча смерил его взглядом. В его глазах, как в синих омутах, стояла вся скорбь кэналлийского народа. (Вообще-то у кэналлийцев со скорбью не очень, но уж сколько есть, столько и было). Он молча удалился в ванную и принялся греметь флаконами.
— Вроде был же лак... У меня же оставался с тех пор, как я челку отпускал... — доносилось из ванной, — А-а, он был просроченный, Кончита его выкинула! И ведь как знал, что пригодится... Стоп, вот!
И профессор торжествующе вынырнул из ванной со знакомым тюбиком в руках.
— Это же смазка! Интимная! — возмутился Дик.
— Никто не узнает! — заверил его Алва, щедро выдавил на ладонь порцию смазки, и, прежде чем Дик успел еще что-нибудь возразить, шлепнул прозрачный слизистый ком ему на макушку, отобрал расческу и принялся расчесывать волосы. — Она даже лучше лака, не будет этих всех слипшихся перьев. Сейчас просохнет, еще раз расчешетесь, и будет смотреться как родное. Вот, пожалуйста!
Он развернул Дика к зеркалу и отправился в ванную мыть руки. Дик скептически уставился на себя, но вынужден был признать, что Алва прав. Непослушная челка наконец-то выглядела именно так, как ему хотелось.
— Если что, — сказал Алва, выходя из ванной и отряхивая мокрые руки, — презервативы в ящичке под раковиной. Не уверен, что там найдется ваш размер... тем более, я не знаю, какой вам нужен, но на всякий случай... Я лично сегодня до вечера на кафедре, скорее всего, даже до поздней ночи.
На это Дик не нашелся, что ответить, поэтому просто покраснел, фыркнул, зашипел и позорно сбежал.
Когда вернулся Алва, Дик этого не услышал — видимо, он уже спал. Но утром, когда Дик, умывшись и побрившись, выполз на кухню, профессор был уже там, возмутительно бодрый и свежий, как всегда по утрам, и варил себе шадди, насвистывая какую-то старую марикьярскую песенку (Дик ее слышал дома, она была на одной из папиных пластинок). Дика встретил пристальный и насмешливый взгляд.
— Я вижу, вы спали один, — заметил бесстыжий Алва. — Так быстро управились вчера или просто не срослось?
— Да как вы смеете! — беспомощно возмутился Дик. — Катари не такая! Я с серьезными намерениями!
Алва присвистнул.
— В самом деле? С серьезными? Печально... Тогда вам точно ничего не светит. Шадди будете?
— Да, спасибо... — растерянно ответил Дик. — Почему?!
«Как сияет луна над Марикьярэ...» — безошибочно высвистел Алва, плавным жестом фокусника разлил шадди в две одинаковых чашечки на один глоток (Дикон если уж варил шадди, то кружками), переставил их на обеденный стол и уселся напротив. Сложил пальцы домиком и принялся объяснять, словно на консультации перед экзаменом:
— Смотрите, юноша. Чего хочет девушка? Если отбросить подробности, в целом девушка может хотеть двух вещей. Большинство девушек вашего возраста хотят приятно провести время с подходящим мужчиной. И для этого вы годитесь как нельзя более. Вежливый, ненавязчивый, опрятный, молодой, красивый, подтянутый... ну что вы краснеете, как будто я вам комплименты делаю? Я просто констатирую факты. Я же не говорю, что вы остроумный, например? Непонятно, правда, насколько ласковый и умелый в постели, но, в конце концов, это всегда можно выяснить опытным путем. Встретились, поболтали, сходили в кино или куда вы там ходили, переночевали вместе, разбежались — возможно, договорившись о новой встрече, если девушке все понравилось. Идеальный вариант для вас. Но нет!
Алва пригубил шадди.
— Если у девушки, допустим, в самом деле серьезные намерения, она на вас смотрит совсем другими глазами. Скажем точнее: она смотрит совсем не на вас. Потому что у такой девушки другие критерии. Например, на какой машине вы приехали. Ах, у вас нет машины? Просторная ли у вас квартира. Ах, это не ваша квартира? Сможете ли вы оплачивать няню, чтобы ей не пришлось брать академ, если вдруг — хотя ребенка она пока и не планирует. Я не говорю о приятных мелочах вроде дорогих дизайнерских букетов или ювелирного гарнитура с алой ройей, хотя и это, конечно, не помешает — как знак серьезности ваших намерений.
Все время, пока Алва говорил, Дик все сильнее краснел и будто бы раздувался изнутри — и наконец взорвался.
— Да что вы понимаете?! Я... Катари не такая! Она не корыстная!
— А кто здесь говорит о корысти?! — картинно изумился Алва. — Ни о какой корысти даже и речи нет. Для женщины оценить платежеспособность партнера — это никакая не корысть. Это просто какая-то гарантия того, что она не проведет ближайшие двадцать лет, перебиваясь с хлеба на тизан и штопая старые колготки. Что ей не придется бросать учебу ради работы, работу ради детей и любимую работу ради той, где платят на две тысячи больше. Что в семье не будет вечных скандалов из-за денег. Что ее дети будут сбалансированно кушать, хорошо одеваться и учиться в платных школах. Что ей не придется выбирать, кого из четверых отправить в университет. Что ей не придется тянуть деньги со старших, когда те, наконец, вылетят из гнезда... Что из этого, по-вашему, корыстно? Как по мне, все это только разумно. Ну, это если у нее и в самом деле серьезные намерения, в двадцать-то лет. Рановато, пожалуй, но мало ли, всякое бывает... А теперь скажите, монсеньор, что из этого вы готовы ей обеспечивать прямо сейчас?
Багровый гнев Дика кипел-кипел, да весь и выкипел, оставив после себя холодную ярость, черную и тяжелую. Дикон залпом выпил остывший шадди, еле почувствовав вкус, и исподлобья уставился через стол на Алву, как тогда на экзамене.
— Ну, а вы, профессор? — глухо спросил он. — Вы наверняка готовы обеспечить женщине все это и многое другое. И где же та разумная женщина, которая растит ваших детей?
Алва аккуратно допил шадди и аккуратно поставил фарфоровый наперсток на блюдечко.
— Я мог бы сказать, Окделл, — ответил он холодным, ровным тоном, — что мы с вами не настолько близки, чтобы вы задавали мне подобные вопросы.
Он встал, взял со стола обе чашки, выполоскал их под краном, выплеснул из медного кувшинчика остатки морисского ореха и поставил на плиту воду для новой порции шадди.
— Но, в конце концов, — продолжал Алва, — я начал первым, и вы в своем праве. Видите ли, юноша, — он наконец обернулся, — в свое время у меня тоже были серьезные намерения. И да, вы совершенно правы: я уже тогда мог обеспечить женщине все это и многое другое.
Он замолчал так, как будто все сказал. Дику не хотелось спрашивать, и все же он помимо собственной воли выдавил:
— И что?
Алва криво усмехнулся.
— И вышло так, что у той женщины тоже были серьезные намерения. Но только я забыл уточнить, какие именно. Имейте в виду, Окделл — это мудрость, которую я познал на собственном горьком опыте, и теперь готов поделиться ею с вами: никогда ничего не берите на веру и не принимайте как само собой разумеющееся. Даже если вам дают понять, что все именно так, как вы хотели. Полное взаимопонимание — коварная вещь, юноша, всегда есть опасность принять желаемое за действительное. Если вы твердо уверены — не постесняйтесь переспросить. Если не уверены — тем более. Прежде чем верить в то, что вы хотите услышать — пусть вам это хотя бы скажут. Словами через рот.
— А вы... постеснялись? — удивился Дик. «Алва» и «стеснение» — эти два понятия у него в голове как-то не совмещались. Совсем.
На этот раз ухмылочка Алвы выглядела горькой, как пережаренный шадди.
— Вы обо мне слишком хорошо думаете, юноша!
Он развернулся, подхватил закипающий кувшинчик, потянулся за банкой, куда пересыпал молотый морисский орех.
— Это вы бы, пожалуй, постеснялись на моем месте.
Четыре ложечки шадди одна за другой ссыпались в кипяток, и Алва завис над кувшинчиком, точно хищник над добычей, готовясь снять его с огня точно в нужный момент.
— Я был попросту слишком глуп и самоуверен. Понадеялся на взаимопонимание: «мы друг друга понимаем с полуслова и вообще без слов», «если надо объяснять, то не надо объяснять» и вся вот эта поебень, которой забивают себе голову романтические идиоты. Я думал, будто между нами все хорошо. И прохлопал тот момент, когда стало все плохо.
Кувшинчик плавно взмыл с плиты и завис над чашками.
— Еще шадди будете?
— Да... нет... не знаю...
— Значит, будете.
Фарфоровая чашечка опустилась на стол перед Диком. Дик как будто только что проснулся: заново увидел белую чашку на белом блюдце на белой скатерти, нащупал пальцами тонкую прохладную ручку с выпуклым фарфоровым завитком, в ноздри ударил аромат свежесваренного морисского ореха...
— В общем, юноша, если вам нужен пример правильной семейной жизни и успешных отношений с женщинами, за этим ко мне не обращайтесь. Поищите в другом месте, — заключил Алва и пригубил горький, огненный напиток.
* * *
— Извините за интимный вопрос, Окделл, но с чем это вы тизан пьете? — поинтересовался Алва за завтраком. — Запах такой вроде знакомый, но никак не могу понять, откуда он мне знаком. Что это? Какое-то традиционное надорское лакомство?
— Это же персик! — возмутился Дик.
— Что, персик? — переспросил Алва. — Юноша, вас кто-то обманул. Персики пахнут не так. Это не персик, это дешевая подделка под персик.
— Да вы что, — возразил Дик, — именно так и пахнут, я же знаю! Мама покупала иногда, всем по штучке...
— Так. Понятно, — вздохнул Алва. — Ладно, оставим пока этот вопрос. Где же вы взяли этот... «персик»?
— Я... — Дик смутился. — Ну... вы же сами разрешили брать без спросу, и я...
— Вы хотите сказать, что это стояло у меня на кухне?!
— Ну... нет, не на кухне, а в ванной. Мне чего-то вдруг так сладкого захотелось, а оно там стоит, и персик нарисован. Я открыл, посмотрел — и правда, персик.
— В ванной. Персик. А надпись на баночке вы, разумеется, прочесть не удосужились? Я был лучшего мнения о ваших умственных способностях. Даже удивительно, как вы бакалавриат-то закончили, с такими задатками...
— Я прочел! То есть читал! — взвился Дик, неподдельно задетый незаслуженным оскорблением. — Но там же все по-морисски, закорючками этими! Я на язык попробовал — сладкое... В тизане расходится, отличный же тизан вышел, вот!
Алва закрыл лицо руками и с силой провел пальцами по глазам.
— В сущности, — сказал он, не отнимая рук от лица, — я, наверное, должен быть благодарен. Судьбе, Создателю, Леворукому, или кто там отвечает за благополучие идиотов. Окделл, — он наконец опустил руки и посмотрел на Дика профессиональным взглядом «злого препода», который потом еще долго-долго, лет сорок спустя, снится постаревшим студентам в ночных кошмарах, — вам мама в детстве не объясняла, что нельзя тянуть в рот продукты из баночек, на которых написано непонятно что? В конце концов, это же могло быть и средство для чистки унитазов, они тоже бывают ароматизированные... персиком... лимончиком...
— Это не было средство для чистки унитаза, — возразил Дик, не очень уверенно.
— Я же и говорю, ваше счастье. И мое заодно. Это даже не курительная смесь для кальяна, она тоже как повидло на вид и на запах. Это всего лишь смазка.
— Смазка?!
— Смазка. Интимная. Съедобная. Я как-то раз сдуру купил попробовать, попробовал, — (Дик немедленно вообразил, как, когда и с кем, и густо побагровел), — понял, что не мое, и вместо того, чтобы выкинуть, зачем-то сунул на полку. Несколько лет она ждала своего часа, и вот наконец вы встретились! Поздравляю. Приятного аппетита.
Дик отвел глаза, встал и выплеснул тизан в раковину. Выполоскал чашку, помыл ее с мылом, подумал, и рот тоже прополоскал.
— Я думаю, — сказал за спиной Алва, — надо будет восполнить пробелы в вашем образовании.
Дик не стал уточнять, что именно он имеет в виду и как именно собирается их восполнять. Учить морисский Дик в любом случае был не готов.
Дня три спустя, вернувшись с работы, Дик зашел на кухню поставить кипятильник и ощутил некий Рассветный аромат. Сладкий и свежий одновременно, аромат витал в воздухе, напоминая — да, пожалуй, именно о Рассветных садах. Где ты никогда не бывал, но куда очень-очень хотел бы попасть. Дик завертел головой, пытаясь понять, что же это за запах. И обнаружил на столе большую корзинку... с персиками. Крупными, нежно-золотистыми, с румяными бочками, пушистыми, как девичья щечка. Аромат исходил именно от них.
На шум кипятильника явился Алва. Беззвучно, по своему обыкновению, возник в дверях кухни. Дик хотел было сказать, мол, как персики-то здорово пахнут, но вовремя сообразил, что может показаться, как будто он выпрашивает попробовать. А он и не думал выпрашивать, честное слово. Ему даже не хотелось просто подержать их в руках, попробовать на ощупь, действительно ли они такие нежные, какими кажутся на вид, или это просто обманка, как магазинные персики, которые тоже бывают такие красивые-красивые, а на самом деле как будто пластмассовые. И пахнут... съедобной интимной смазкой. (Дик понимал, что теперь уже никогда не сможет есть персики из магазина, потому что все время будет вспоминать дурацкую смазку). Ничего такого он не хотел, ему просто запах понравился. Поэтому Дик промолчал.
Алва прошел на кухню и взял из корзинки персик.
— Вот, — сказал он, держа его на ладони. Ладонь была не маленькая, но персик занимал ее почти целиком. — Вот это, юноша, называется «персик». Настоящий персик, а не имитация, идентичная натуральной. Я так понимаю, сюда их не возят, потому что они попросту не доезжают.
— А вы где взяли? — спросил Дик.
— А я попросил привезти. У меня в Кэналлоа уйма родственников и знакомых, все время кто-нибудь летит в Олларию. А едят их так...
Алва добыл из ящика маленький серебряный ножик и кончиком ножа подцепил бархатную золотистую шкурку. Шкурка легко снялась большим куском, обнажив красновато-желтую мякоть. Очистив персик целиком, он принялся резать его на дольки, не обращая внимания на капающий с пальцев сок. Когда весь персик распался дольками, словно апельсин, Алва вынул косточку, метко бросил ее обратно в корзинку и протянул Дику получившийся натюрморт.
— Вот, попробуйте!
Он принялся было озираться в поисках тарелки, но Дик шагнул к нему, наклонился и взял дольку губами прямо с ладони. Создатель весть, что такое на него нашло — разумеется, это было очень некультурно и совершенно неприлично, но в тот момент Дик об этом не думал вовсе. Он был просто заворожен вкусом и ароматом тающего во рту Рассветного плода. Дикон сам не заметил, как съел весь персик, и только потом наконец поднял голову и встретился глазами с Алвой. Алва смотрел на него в упор, не мигая, и, кажется, почему-то даже не дышал. Несколько секунд они так стояли, потом Алва отмер, отвел взгляд и вздохнул. Подошел к раковине, отмыл руки от липкого сока и, отряхиваясь, сказал, не глядя на Дика:
— Ну вот. Ешьте. Это все вам.
— А разве вы...
— Я-то сам не очень люблю сладкое. Мне больше гранаты нравятся. Надо будет, кстати, угостить вас гранатом — настоящим кэналлийским гранатом, а не этим вот, что тут продают... уж казалось бы, гранаты-то можно возить настоящие? А персики — это вам. Ешьте. Если все не съедите, можете утащить, угостить сестру. Ей тоже будет полезно попробовать.
* * *
Дик вышел в прихожую и посмотрел на себя в зеркало. Нет. Ему не показалось. Он повернулся спиной... Вот тут особенно... — он потыкал себя пальцем в плечо и ойкнул, — особенно не показалось!
— Мда-а, — протянул Алва. — Да вы, Окделл, просто талант. Талантище! Я такое видел у себя на юге, особенно у понаехавших с севера папиных друзей, которые сразу с самолета бежали купаться и загорать. Но увидеть такое в Олларии... да еще в самом начале Весенних Волн... Но как?!
— Чем северней, тем солнце злее, — морщась, объяснил Дикон. — У нас в горах лыжники понаехавшие знаете как сгорают? В Зимние Молнии особенно, когда солнца уже много. Папина коллега раз поехала в горы на лыжах кататься, и кремом от солнца мазаться не стала, потому что вроде облачно было. Так она знаете как сгорела? Шея и подбородок! Потому что сверху еще ничего, а вот снизу отражение от снега... Она в гости приходила, я сам видел: вся шея красная, как кипятком обварена.
Алва только головой покачал, удивляясь причудам природы.
— А тут теплынь, мы с друзьями пошли на Данар купаться... ну и вот, — объяснил Дик. — Не сообразил я.
На солнце Дик сгорал регулярно, каждый раз в начале сезона. Просто он не рассчитывал, что в этом году сезон начнется так рано. Поэтому что делать — он знал.
— У нас же сметаны нету? Схожу, куплю...
— Погодите, юноша, я не улавливаю вашей логики. При чем здесь сметана?
— Так от ожогов же сметана первое средство. Я всегда сметаной мажусь, если что...
— Я так и знал, что не зря завел с вами знакомство. Вы не перестаете удивлять. Триста девяносто восьмой год Круга Ветра на дворе, человечество изобрело кучу специализированных средств, а вы все какими-то прабабкиными снадобьями лечитесь. Ладно бы она у вас в холодильнике стояла, эта сметана, но покупать ее нарочно?! Погодите, сейчас... Ну правильно, пена от ожогов у меня дома, в Алвасете, никогда не думал, что здесь может пригодиться... О!
— Профессор Алва! — взвыл Дикон, узнав знакомый тюбик. — Интимная смазка — от ожогов?!
Алва вместо ответа молча сунул тюбик Дику под нос, той стороной, где мелкими буковками был напечатан состав.
— Вот это — обезболивающее. Это — противовоспалительное. Плюс охлаждающее действие. Ничего более подходящего от ожогов в доме просто нет! Поворачивайтесь спиной, я вас обработаю... Хорош! Ой, хорош!
Дик молчал и ежился, подставляя плечи под чужие ладони. Но было не больно. Он настолько привык, что Алва холодный и колючий — и совсем не ожидал, что он может быть таким бережным, таким ласковым. Как будто щенка гладит...
— Лицо сами намажете? Или... ладно, раз уж я взялся...
Алва развернул Дика лицом к себе, выдавил на ладонь еще порцию смазки, провел по груди, по плечам, поднял руку выше, провел кончиками пальцев по лбу, очертил брови, скулы, мазнул по облупившемуся носу — и вдруг резко уронил руку и отступил назад.
— Вот и все. Отлеживайтесь теперь. Я бы на вашем месте на работу не ходил сегодня. С солнечными ожогами не шутят, знаете ли.
— Да ну, еще больничный брать из-за такой ерунды...
— Какой еще больничный? — весело удивился профессор. — У вас библиотечный день! Я вам поручил собрать материалы для моей статьи. Все лучше, чем бегать нашим бабушкам тизан заваривать.
— Используете труд сотрудников кафедры в личных целях, — неодобрительно буркнул Дик, поневоле втягиваясь в игру.
— Ничего страшного, юноша: труд облагораживает! Особенно когда он для моей пользы. Кстати, и в самом деле, займитесь. Список источников я вам сообщением скину, вместе с ключом доступа к сетевым научным библиотекам. Читаете, конспектируете, делаете выписки по ключевым моментам. Авторефератам не верьте, читайте сами, там может попасться что-то важное по теме. Справитесь — поставлю соавтором. К тому времени, как будете заканчивать магистратуру, у вас должен набраться приличный такой индекс цитируемости.
— Но так же нечестно! — спохватился Дик. — Я же ничего не сделал, а получится, будто бы я...
— Обожаю эту милую студенческую наивность! — рассмеялся Алва. — Все студенты уверены, что работа ученого состоит в том, чтобы совершать открытия. На самом деле работа ученого на девяносто процентов состоит именно в том, чтобы анализировать сделанное твоими предшественниками. И когда есть на кого это свалить, это просто праздник для любого ученого мэтра. В данном случае — на вас, юноша. Так что пусть ваша совесть не страдает: сделаете — будете полноценным соавтором.
* * *
Ну и погодка стояла на улице! Мало того, что дожди вторую неделю подряд, еще и холодина такой, что того гляди лужи по ночам замерзать начнут. Такое впечатление, будто вся непогода, что не вылилась на Олларию в месяц Весенних Скал, спохватилась и решила додать положенное в Весенние Молнии. Когда вообще-то должно быть тепло и солнечно, во всех песнях поется про «ласковый месяц-Оруженосец». Как же, ласковый! Уж на что Дикон был привычен к холодам и дождям, а даже он устал от этой бесконечной сырости. Каково же было Алве...
Вернувшись вечером с уроков и отряхивая дождевые капли с капюшона непромокаемой куртки (зонтов Дикон не носил принципиально: а походи-ка с зонтом у них в Надоре, когда дождь половину времени не то, что косой, а вовсе горизонтальный!), Дик услышал из гостиной гитарные переборы. Сперва он подумал было, что профессор, вопреки обыкновению, включил телевизор и смотрит какой-нибудь концерт. Нет, ну в конце концов, Алва же тоже человек, может же он иногда смотреть телевизор? Но большой черный экран на дальней стене (Алва шутя называл его «окном в Лабиринт») оставался черным, гостиная была озарена не голубоватым светом экрана, а неровным красновато-оранжевым пламенем камина, а струны перебирал сам Алва. Когда Дик заглянул в дверь, он поднял голову.
— Ужинали?
— Нет еще...
— Ну, возьмите там что-нибудь на кухне и идите сюда.
Дик пошарил в холодильнике и в высоком резном буфете, раздобыл в хлебнице половинку утреннего багета, в холодильнике — толстый шмат окорока и огромный, пахучий розовый помидор. Нарезав и уложив это все на тарелку, он замялся. Дик был строго-настрого приучен с едой по дому не шастать. Сели, помолились, поели, убрали со стола, и все. А вот это вот куски таскать — грех один. Но, с другой стороны... честно скажем, садиться за стол с молитвой он отвык еще в общаге. Да и куда там садиться, когда всей еды один бутерброд или кастрюлька пустых макарон, а стол завален книгами и конспектами. Может, и с едой в гостиную не такой уж грех?
Алва про тарелку ничего не сказал, как будто и не заметил. Только кивнул Дику на соседнее кресло. Кресла у него были не современные, развалистые, в каких наполовину сидят, наполовину лежат, а старинные, как будто бы стулья с подлокотниками. Очень красивые, почти музейные, но не очень уютные, скорее для торжественных приемов, чем для отдыха.
— А хотите, садитесь прямо на ковер, — предложил Алва, явно заметив колебания Дика. — Вон, подушки возьмите с дивана и устраивайтесь. Я сам обычно так и сижу, только на полу играть не так удобно.
Дик было замялся, потом подумал: а, и что такого? Накидал на пушистый ковер, очень необычный на ощупь — Дик нарочно его погладил: у них в Надоре все ковры были жесткие, колючие, а этот шелковистый, как кошка, — три штуки подушек с дивана и сел, скрестив ноги по-морисски, будто в школе на пикнике. И принялся уминать хлеб с мясом.
— В такую погоду, — сказал Алва, — надо сидеть у огня, пить красное вино — непременно красное, юноша, никаких «Слез», «Слезы» — это для жары, для душного предгрозового вечера: закат, беседка на берегу, ваза с ранним виноградом и кувшин холодных «Слез» — вот это дело. А в холод и сырость — только густая темная «Кровь». Камин, вино и гитара, чтобы разогнать сырость и уныние. Когда могущая Зима, как бодрый вождь, ведет сама на нас косматые дружины своих морозов и снегов, — навстречу ей трещат камины, и весел зимний жар пиров!
Дикон фыркнул и поперхнулся помидорным соком.
— Ну что вы, профессор! Какая зима, какие морозы — лето на носу!
— Длинный же у вас нос, юноша, если он отсюда до лета дотянулся! — усмехнулся Алва. — Может, для вас это все и лето, а у нас в Кэналлоа зима именно так и выглядит. Я когда эту пьесу читал, представлял себе именно такую погоду, как сейчас за окнами.
— А как же «морозы и снега»?
— Ну, мало ли что поэт напишет для красного словца! Морозы и снега мне тогда казались чем-то сказочным, с картинки в детской книжке: знаете, лес, сугробы, деревья, теряющиеся где-то в вышине, девочка, укутанная в три платка... А потом я попал в Торку.
— Зачем?
— Как зачем, в армии служил.
— В армии?!
Последнее, с чем у Дика ассоциировался томный, изнеженный профессор Алва, с его пышной гривой до лопаток, батареей флакончиков в ванной и ухоженными руками в кольцах — это с армией. Тем более, обязательный призыв ведь уже тридцать лет как отменили...
— В армии, да. А что не так? Герцоги Алва много веков подряд были воинами и полководцами. И я в восемнадцать лет, сразу, как бакалавриат закончил, подписал контракт на три года. Особенно когда папенька сказал, что мне это не нужно, все равно военного из меня не выйдет. После этого я бы уж точно скорее умер, чем отказался идти в армию.
— И как? — спросил Дик, сам не зная точно, о чем спрашивает.
— Ну как вам сказать... Отчасти папенька был прав: как видите, военного из меня не вышло. Нету у меня нужных задатков. Приказы не раздумывая выполнять не люблю, строем ходить так и не научился, траву красить и плац ломиком подметать — не мое совсем... Но не могу сказать, что три года ушло коту под хвост. Все равно я в университет поступил на три года раньше положенного...
— И потеряли преимущество?
— И наконец-то выровнялся, — возразил Алва. — Очень, знаете ли, тяжело четырнадцатилетнему пацану среди взрослых парней на три года старше. Даже если ты из них самый умный. Особенно если ты самый умный. Девушки, опять же, смотрят сверху вниз, и у тебя на них стоит восклицательным знаком, а у них к тебе ничего, кроме материнских чувств... Пирожками угощали, представляете?! Ты к ней в окно с букетом роз, а она тебя пирожками... А в магистратуре я учился уже вместе с ровесниками, причем никто из них не знал, что я «этот хренов вундеркинд»: наоборот, среди них я был «этот кирзовый сапог по армейской льготе», то-то они удивлялись!
Дик представил и заржал. У него на курсе тоже было несколько парней по льготе, после армии, и умом они в самом деле не блистали... но Алва!
— Ну, и за эти три года я про себя многое понял. Такие вещи, которых умом никогда не поймешь, если растешь в хрустальной коробочке. Попробовал, как оно бывает, когда быть самым умным — вообще не преимущество, и надо брать чем-то другим. Научился смотреть на себя со стороны, и не папиными глазами. Друзей завел... наконец-то. Ну и да, — Алва фыркнул, — узнал, какая на самом деле бывает зима. Хотя вот без этого знания я бы прекрасно обошелся!
Он зябко передернул плечами, как будто вспоминая те северные морозы.
— Доели? Налейте себе и давайте петь, наконец.
«Петь» — это громко сказано: тем песням, которые пел Алва, Дик мог разве что подтягивать вполголоса, да и то не всегда. Мелодии были незнакомы, ритмы непривычны, Дик попросту не улавливал логики, не мог угадать, куда мелодия пойдет дальше, и страшно боялся испортить песню, хотя Алва пару раз заверил его, что эти песни испортить невозможно, они нарочно так устроены, чтобы течь как вода, огибая любые неровности. И слова тоже были непонятны, несмотря на то, что Алва старался выбирать те песни, которые переведены на талиг. «Страшно мне туманом затканного луга» — это про что вообще песня?
— Эти песни не для того, чтобы их понимать, — пожимал плечами Алва. — Эти песни — чтобы завораживать...
Эти песни завораживали, да. С каждой новой песней, с каждым новым бокалом «Черной крови» Дикон уходил все глубже в волшебный лабиринт, пугающий и непонятный, где не было путей и дорог, а были лишь сменяющие друг друга картины, загадочные морески, которые, если вглядеться, оказывались вовсе не тем, чем казались поначалу. Словно облака, громоздящиеся в летнем небе, словно морозные узоры на зимнем стекле. Идут единороги... не лес ли колдовской за поворотом? Приблизились, и каждый по дороге внезапно обернулся звездочетом... И в митрах из серебряной бумаги идут сквозь город сказочные маги... Все глубже, и глубже, и глубже в сказочную круговерть, плыла перед глазами комната, камин, отсветы огня на золоченых креслах и темных обоях, и шелковые подушки на узорчатом ковре, и Алва вдруг оказался так близко, и гитара умолкла, но продолжала звучать где-то рядом, и губы Алвы пахли вином, были сладкими и терпкими сразу, и о, как же он целовался, Дикон никогда в жизни так не целовался ни с одной девушкой, а потом он почувствовал, как уверенные пальцы расстегивают молнию у него на джинсах...
— Эр Алва... Рокэ... что вы?!..
И хриплый шепот глухим, севшим голосом, как будто это не он только что пел так, что песня металась от стены к стене, заполняя собою всю просторную гостиную, и билась крыльями в окно:
— Не понравится — говори, не молчи...
И горячие, жадные губы на его клинке, и огненные морески все стремительней мелькают перед глазами, и Дикон неотвратимо проваливается в жаркую пропасть экстаза, и забывает обо всем, взмывая на крыльях плотского вдохновения, и потемневшие синие глаза сверкают напротив драгоценными сапфирами, и двойной бабочкой вспархивает тень от ресниц... Вот так, мой мальчик. Хорошо. Иди ко мне, обними меня...
* * *
И вот Ричард снова ненавидит Рокэ Алву. А ведь уже почти перестал. Потому что ну вот зачем было это все вчера? И зачем он тогда сегодня ведет себя так, как будто бы ничего не случилось? Вскочил утром, умылся, побрился, сварил свой вечный шадди, насвистывая очередную марикьярскую песенку, и хлопнул дверью — ах да, ему же к первой паре. А Дикон остался дома один — принимать душ, завтракать и разбираться со своими встрепанными чувствами. Ему только к десяти.
И, как назло, совершенно никаких поводов чувствовать себя несчастным. Как будто вчера и в самом деле ничего не было, как будто бы все приснилось: и пламя в камине, и мечущиеся по комнате жаркие, колдовские песни, и чужие жадные губы, и тень от ресниц... Словно это был всего лишь стыдный сон, и можно жить дальше как ни в чем не бывало. И дождь на улице кончился, и за окнами все сияет миллионами бриллиантов, и в распахнутое окно дышит наступающим летом... и даже голова не болит! Что за свинство! Ну хоть голова-то должна болеть после вчерашнего? Нет!
Вечером Дикон наконец не выдерживает. Нет, он не готов играть в эти игры «сделай вид, будто ничего не было». И когда Алва заходит на кухню, не глядя достает из морозилки очередную коробку с готовым блюдом, протыкает пленку и ставит в микроволновку — это ужинает он так, когда вообще дает себе труд поужинать, — Дикон встает из-за стола и подходит к нему.
— Эр Алва... профессор... я хотел поговорить.
— Да? — Алва смотрит так, будто Дик подошел к нему на кафедре и просит, там, допустим, три дня отгула, съездить домой к маме на день рождения. Но Дик на это не ведется. Он не знает, как о таком говорят, он вообще не представлял, что когда-нибудь придется говорить о таком. Но молчать он тоже не согласен.
— Вот это... то, что было вчера... что это было? Ну, на самом деле?
— Хм... Я даже и не знаю. Мне казалось, что это был минет. Довольно качественно исполненный, скажу без ложной скромности. А на что это было похоже?
Дику ужасно хочется топнуть ногой. Или что-нибудь разбить. Или дать Алве пощечину. Если все мужчины хотя бы немного похожи на Алву, неудивительно, что женщины такие... истерички. Но Дик сдерживается.
— Вы прекрасно понимаете, что я не об этом! Что вы имели в виду? И что... на что вы рассчитываете дальше?
«Как мне жить дальше со всем вот этим?» — вот что хочет спросить Дик на самом деле, но он подозревает, что за такое Алва его точно засмеет.
Алва смотрит ему в глаза.
— Я правильно понимаю, что наиболее простой и очевидный ответ: у меня слишком давно никого не было и мне просто захотелось отсосать красивому парню, — вас не устроит?
Дик тоже смотрит в глаза Алве — хотя это довольно трудно, смотреть Алве в глаза, когда тот хочет, чтобы ты отвел взгляд.
— Устроит. Если это правда. Это правда, профессор Алва?
И нет, кошки с две он сейчас отведет взгляд. Ну?
И свершилось чудо: Алва отводит взгляд первым.
— Нет. Это неправда. Точнее, не совсем. Знаете что?
Алва, как это за ним водится, задумчиво крутит перстни у себя на пальцах: один, другой...
— Каррьяра, не снимается...
Несколько секунд он размышляет, потом стремительным шагом проходит в ванную, брызгает себе на руку из тюбика со смазкой, растирает смазку между пальцами, пробует еще раз. Кольцо снимается. Алва возвращается на кухню.
— Вот, взгляните.
Это старая, очень старая вещь. У Алвы таких несколько. Массивный серебряный перстень совсем не выглядит массивным: в причудливой паутине серебряных веточек сияет таинственным огнем осколок ночи, светящаяся тьма, точно звезда, упавшая с ночного небосклона.
— Это... черная ройя?
— Да. Нравится?
Дик молча крутит в пальцах кольцо. Он никогда не увлекался побрякушками, но камни... камни — дело другое. А эта вещь... прямо как из древней легенды.
— Ага. Просто потрясающая. И кольцо такой работы... никогда не видел ничего похожего.
— И не увидите. Это делали по рисунку одного из моих предков. Говорили, будто он хотел его подарить своей возлюбленной, но... что-то пошло не так. Нашему роду... не везет в любви.
Дикон кивает, не сводя глаз с кольца.
— Просто из рук выпускать не хочется, — застенчиво сознается он.
— И не выпускайте. Это вам.
Дик вскочил, шарахнулся в сторону, выронил кольцо — оно со стуком покатилось по столу.
— Вы с ума сошли, да? Черная ройя... старинная работа... родовое кольцо герцогов Алва... вы представляете, сколько это стоит?!
— Представляю, — невозмутимо ответил Алва. — Примерно как приличный особняк в центре столицы, а что?
— Это вы что хотите, чтобы я... да как вы смеете!!! Я... я не продаюсь!!!
— Это я хочу, — спокойно сказал Алва, — чтобы вы, наконец, перестали от меня зависеть. Чтобы вы не зависели ни от меня, ни от кого-то другого. Понятно, что денег вы не возьмете. А эта вещь, если ее продать, обеспечит, например, возможность получить образование вам и вашим сестрам. Без необходимости бегать по урокам и заискивать перед нашими грымзами с кафедры. И нет, это не за то, что было между нами вчера, и не за то, что, может быть, будет завтра. Это просто так. Это подарок. Я дарю его вам безвозмездно, без ожиданий, без обязательств, без надежды на возмещение и вознаграждение. Могу себе позволить. Просто ради того, чтобы вы не зависели и не чувствовали себя обязанным никому. В том числе богатому немолодому профессору с гайифскими наклонностями. Да, признаю, я вчера немного погорячился, и да, у меня в самом деле слишком давно никого не было. И да, может быть, я слишком долго смотрел на вас и думал о вас, о том, какие на вкус ваши губы и ваш член. Мне понравилось и то, и другое, но это совершенно неважно. Вы можете прямо сейчас собрать вещи, уйти отсюда, продать это кольцо первому же порядочному ювелиру и подать документы в магистратуру на будущий год. Или отправить деньги матери и уехать путешествовать в Багряные земли. Или еще что-нибудь. До кошек всего можно сделать, когда вам двадцать лет и у вас есть деньги — куда более интересного, чем мыть чашки на кафедре и слушать, как профессор Алва поет старинные кэналлийские песни.
— А допустим, если я не хочу? — спросил Дик. Во рту отчего-то пересохло — даже непонятно, отчего бы, он же сейчас совершенно не боялся Алвы.
— Допустим, если вы не хотите, вы можете оставить кольцо себе, — сказал Алва. — Но тогда вам все равно придется подать документы в магистратуру на будущий год, потому что хватит валять дурака. И, я думаю, ваша гордость как-нибудь переживет, если деньги вашей матери отсылать буду я, а?
Дик задумался.
— А если, допустим, я поступлю в магистратуру, — сказал он, — мне ведь дадут общагу? И я смогу переехать? Ну, чтобы не зависеть от вас?
Алва вдохнул. Выдохнул. Вдохнул. Выдохнул.
— Сможете, конечно, — сказал он очень ровным тоном. — Вы правда этого хотите?
— Вообще-то нет, — честно сознался Дик. — Я просто проверял.
Алва дернул щекой.
— Юноша, я вас ненавижу.
— Я тоже, — сказал Дик.
* * *
— Дикон! Ну что ты возишься? Иди сюда!
— Да погодите вы... я тут... у меня тут...
— Ну что там еще у тебя? Не стоит? Расхотелось? В спину вступило?
— Смазка кончилась!
— То есть как кончилась?! Что, вся?! Там же был огромный тюбик! И я ею уже Леворукий знает сколько не пользовался!
— Ага, конечно, не пользовался! Полочку мы клеили? Клеили! Челку укладывали? Укладывали! Ожоги лечили? Лечили! Дверь скрипящую смазывали? Смазывали! Записку на лобовуху туристу из Агариса, который ухитрился занять сразу три парковочных места, вчера прилепили на что? Вот!
— Ну, знаете ли, юноша! — Рокэ приподнялся на локтях и смотрел на Дика снизу вверх, ужасно недовольный. — Я, конечно, говорил, что с вами не соскучишься и мне это нравится, но я не имел в виду, что готов вместо полноценной ебли выслушивать весь этот стендап! Вы обещали меня выебать, я готовился, как первокурсница перед экзаменом, и где?!
Дик прикусил губу и уставился на Рокэ, будто решая сложную научную проблему. Рокэ помимо своей воли залюбовался и совсем уже решил, что кошки с ним, обойдется он сегодня минетом, как вдруг юноша просиял и сорвался с места.
— Щас!
И вернулся с кухни с бутылкой оливкового масла. «Девственного», что бы это ни значило.
